Задача настоящей заметки — постараться показать реакцию представителей сообщества эмигрантов-ученых на вынесенные в заглавие катастрофические события в российской истории первой половины ХХ века. Важный посыл предлагаемого читателям текста — попытка отрефлексировать эту реакцию сквозь призму реальных жизненных историй ученых-зоологов, большинство из которых, по определению, не были политическими активистами. В эмиграции они, опять-таки в большинстве, остались учеными-естественниками, формально далекими от политики. Документальной основой для такого анализа послужил материал только что опубликованной мною книги о судьбах зоологов — эмигрантов первой волны (Фокин, 2024)[1].

25 октября 1917 года отряд Красной гвардии по приказу руководства большевистской партии арестовал Временное правительство России. Следует подчеркнуть, что никто к этому моменту не отменял статью 108 Уложения об уголовных преступлениях «О вооруженном мятеже с целью свержения законной власти». Таким образом, и новое правительство («Совет народных комиссаров» во главе с Лениным, созданный 26 октября), и сам Второй всероссийский съезд советов, утвердивший это правительство, не являлись легитимными органами власти (Троцкий, 1933; Акунин, 2024; Sokoloff, 1956).

Большинство ученых встретили большевистский переворот как узурпацию законной власти Временного правительства и с возмущением восприняли последовавший в 1918 году отказ большевиков от союзнических обязательств России в войне с Германией. «Нам невыносима мысль, что в муках рожденная русская свобода в сознании нашего потомства будет соединена с воспоминаниями об отвратительном предательстве» (из резолюции Совета Харьковского университета). Харьковских коллег поддержали профессора Казанского университета, которые считали, что сепаратный мир «исторгнет Россию из семьи народов, создающих общим трудом науки, искусства и промышленность, т. е. творящих те духовные и материальные ценности, которые составляют жизнь народов и без которых этой жизни нет» (Аксютин, Гердт, 2017). Совет С.-Петербургского университета в это же время указал в своем постановлении: «Великое бедствие постигло Россию: под гнетом насильников, захвативших власть, русский народ теряет сознание своей личности и своего достоинства (не правда ли, в этой части — звучит весьма современно! — С. Ф.) <…> Служители науки и просвещения готовы всеми своими знаниями и всеми своими силами содействовать той великой творческой работе, которую Россия возлагает на Учредительное собрание…»[2]

Такого рода резолюции были последними широковещательными заявлениями профессорско-преподавательского корпуса о своем отношении к проблеме защиты Отечества и большевистском перевороте, полностью изменившем направление и ход истории России (Троцкий, 1933; Новиков, 1952, Фокин, Захаров-Гезехус, 2019; Акунин, 2024). Следствия этой действительно «геополитической катастрофы» мы видим в России и до сих пор.

До 1918 года фигура Ленина была не очень известна интеллигенции и если и упоминалась в разговорах и письмах, то среди имен других большевиков. Обычно, говоря об ужасах, творимых новой властью, под большевиками имели в виду прежде всего активных в практическом смысле Троцкого, Дзержинского, Свердлова, а потом уже Ленина и почти тогда еще неизвестного Сталина. Но, безусловно, все они как представители советской власти ассоциировались с творимыми беззакониями. Герои моей книги (Фокин, 2024)[3] в разное время с 1917 по 1920 гг. так упоминали сложившуюся ситуацию:

«Если в России воцарятся вместо Николая II Нахимкисы[4] и Троцкие, то, по всей вероятности, нам придется эмигрировать куда-нибудь», — писал зоолог профессор Сергей Метальников[5] в середине 1917 года. Сразу после октябрьского переворота он конкретизировал собственную ситуацию: «Вот уже 3 недели, как я в Артеке[6]. Уехал из Петрограда, т. к. боялся, что проклятые бандиты-большевики перервут сообщение с Югом и я не буду в состоянии поехать к своим». И уже в 1920 году, во Франции: «Умирает та Россия, которая даже в условиях старого самодержавия умела жить, работать и создавать гениев. Теперь эта Россия, думающая, интеллигентная, культурная Россия задыхается в предсмертных страданиях, умирает от большевистского террора <…>. Большевики уничтожили все демократические учреждения России, большевики уничтожили в корне только что распустившиеся ростки политической и гражданской свободы».[7]

Другой мой герой, зоолог-физиолог Сергей Чахотин[8], вспоминал начало 1918 года в Петрограде: «Я понял, что дело серьезно, бросился домой, бросив квартиру и все имущество, тотчас на извозчике добрались до вокзала и уехали в Москву, а оттуда тотчас дальше на Юг, на Дон». Профессор Юлий Вагнер[9], эмигрировавший из Новороссийска весной 1920 года, так описывал свою личную ситуацию в 1919 году: «Я все равно не мог бы остаться теперь в Киеве и вообще в России, как многие из теперешних сотоварищей по изгнанию, бывших в силу самых разных причин на отметке у чрезвычайки».

Выпускник Петербургского университета 1910 года Д. Бородин[10], подводя итог своей 33-летней жизни в России перед отплытием во Францию в 1920 году, писал: «Кроме потери значительной части моей большой семьи, в Гражданскую войну я потерял несколько домов, принадлежавших моим родителям в Уральске, квартиры в Петербурге и Москве, мою большую библиотеку, большинство альбомов моих зарисовок и других книг — в Уральске, Полтаве, Киеве и Петербурге… Я потерял страну. У меня нет иллюзий относительно возвращения в Россию». Магистрант того же университета и дипломированный врач Борис Соколов[11], проведший в советских тюрьмах в 1920-х гг. более двух месяцев, вспоминал о ситуации в заштатном тогда Мурманске (март 1920): «Вся решительно интеллигенция без единого исключения была арестована. Офицеры, инженеры и учителя, врачи, конторщики — все, кто хоть мало-мальски претендовал на интеллигентность и не был большевиком, попали в тюрьму, причем их имущество было разграблено или конфисковано». И чуть позднее, в апреле 1920 года, когда ученый сидел месяц в Московских Бутырках: «Бутырская тюрьма страдала от отсутствия медицинского персонала, и меня попросили помочь. Таким образом, я получил относительную свободу передвижения внутри Бутырских стен. Посещая различные камеры, я был потрясен, что большинство политических заключенных принадлежало к интеллигенции».

Полагаясь и надеясь на непрочность советской власти, профессорские коллегии высших учебных заведений продолжали какое-то время жить по академическим законам Временного правительства. Это происходило на фоне увеличивающегося голода и все нарастающих репрессий против интеллигенции. Отсюда понятно, что отношение многих ученых к большевикам вообще и, в частности, к их лидерам было сугубо отрицательным и толкало на бегство из страны. По свидетельству профессора-зоолога, ректора МГУ М. Новикова[12], «гармоническая согласованность университетской жизни <…> без особых потрясений царила в Московском университете в первые годы большевистского режима, вплоть до того времени, когда коммунистическое правительство произвело натиск <…> на принцип академической автономии» (Новиков, 1952). По образу и подобию московских коллег действовала сразу после октября 1917 года и профессура высших учебных заведений Петрограда (Фокин, Захаров-Гезехус, 2019).

Общее состояние страны через три года власти большевиков кратко, но емко описал известный английский писатель Герберт Уэллс, дважды побывавший в России (в 1914-м и 1920 году) «Основное впечатление от положения в России — это картина колоссального непоправимого краха, — писал англичанин после своей поездки туда осенью 1920 года. — Громадная монархия, которую я видел в 1914 году, с ее административной, социальной, финансовой и экономической системами, рухнула и разбилась вдребезги под тяжким бременем шести лет непрерывных войн. История не знала еще такой грандиозной катастрофы...» (Уэллс, 2014).

Можно заключить, что в 1917—1920-х гг. между «людьми науки» и советской властью установилась ситуация пассивного (со стороны интеллигенции) противостояния. Финалом этого противостояния стало принятие Устава высшей школы, в результате подписанного Ульяновым-Лениным декрета СНК РСФСР «О высших учебных заведениях» (сентябрь 1921). С этого момента автономия высшей школы, декларированная Временным правительством, была окончательно разрушена.

Многие протестовавшие и не успевшие уехать из страны подверглись как контрреволюционеры арестам, ссылкам, реквизициям имущества. Наиболее «активные контрреволюционные элементы» под угрозой расстрела были изгнаны из страны («философские пароходы и поезда»). Большевистская «Правда» от имени советской власти заявила, что это первое предупреждение «буржуазной интеллигенции». Сопротивление деятелей высшего образования было сломлено (Фокин, 2013).

Так, например, в апреле 1920 года последний избранный ректор МГУ Новиков был арестован органами ВЧК. «Когда готовился судебный процесс о „Тактическом центре“ <…> у меня был проведен обыск, и я 13 дней просидел в чрезвычайке», — вспоминал он (Новиков, 1952). В ноябре 1920 года ученый вынужден был оставить ректорский пост (формально — из-за реорганизации университета), а вскоре лишился и должности декана физико-математического факультета. В августе 1922 года Новикову, как и некоторым другим «ненадежным» профессорам, вообще запретили преподавать в Московском университете. О том, сколь острым и бурным был в 1922 году вопрос об отношении к представителям непролетарских партий и колеблющейся интеллигенции, свидетельствует тот факт, что за один тот год Политбюро ЦК РКП(б) около 30 раз обсуждало меры о закрытии печатных органов и ликвидации политических течений, а также депортации обвиненных в антисоветской деятельности. В августе 1922 года профессор Новиков был вновь арестован. В этот раз судьба его была решена окончательно. В списке антисоветской интеллигенции, подлежащей высылке из страны, М. Новиков числился в составе московской группы, состоявшей из 67 человек и попавшей на первый «философский пароход», ушедший из Петрограда в Германию 29 сентября 1922 года (Фокин, 2013).

Перед научным сообществом зарубежной России встала задача сохранения российской науки, ее традиций и достижений вне России. Остаться в России означало, помимо прочего, обречь себя вместе со всей страной на тяжелые испытания: ученые были вынуждены не только продолжать работу в катастрофических условиях, но и просто заботиться о физическом выживании своем и своих близких. Вполне отражает сложившуюся к 1920 году ситуацию письмо члена-корреспондента ИСПбАН А. Догеля[13] к его близкому знакомому академику Н. Кондакову[14], который уже был в эмиграции, в Болгарии: «Жизнь ученого в России в настоящее время стала прямо невозможной!! Ученому приходится теперь заниматься чем угодно, за исключением науки. Нужно исполнять обязанности служителя, постоянно заботиться о пропитании, о разных пайках и пр. и пр., на что бессмысленно уходит масса времени. Лаборатория не отапливается зимою, достать что-либо для лаборатории (даже животных) или нельзя, или для этого, в лучшем случае, нужно хлопотать месяцами. Постоянно тревожит мысль, не выселят ли тебя завтра из занимаемой квартиры и пр., и пр. Одним словом, ни на минуту нет душевного покоя, столь необходимого для ученого, еще не потерявшего любви к науке». Под этими строками могли бы, вероятно, подписаться все — и уехавшие, и оставшиеся!

На протяжении 1920—1930-х гг. в российской научной эмиграции было создано огромное количество научных и некоторое число околополитических организаций. Последние можно было разделить на две основные группы: тех, кто вначале считал, что советская власть не может эволюционировать, и тех, кто рассчитывал на эволюцию большевистских порядков в сторону демократии. Политика Сталина с момента свертывания нэпа и начала коллективизации ясно показала, что на второе рассчитывать не приходилось (Акунин, 2024).

В первой половине 1920-х гг., однако, ситуация была еще не столь очевидной. Это отразилось в установках, например, «сменовеховства», один из идеологов которого Н. Устрялов[15] считал, что победа Красной армии в Гражданской войне, продемонстрировавшая ее военное превосходство над белыми, стала достаточным основанием для того, чтобы не только примириться с большевизмом, но и признать его вместе со Сталиным, уже по сути возглавившим страну, действительной русской властью. Свой уровень мышления и риторики Устрялов ярче всего продемонстрировал в 1925 году в статье «Памяти В. И. Ленина»: «Пройдут годы, сменится нынешнее поколение, и затихнут горькие обиды, страшные личные удары <…> и „наступит история“. И тогда все навсегда и окончательно поймут, что Ленин — наш, что Ленин — подлинный сын России, ее национальный герой — рядом с Дмитрием Донским, Петром Великим, Пушкиным и Толстым»[16]. Более конкретно определял суть уже именно Сталина и его политики к началу 1930-х гг. один из моих героев, покинувший Россию в 1919 году С. Чахотин: «В конфликте Сталина с Троцким я всегда стоял на стороне первого из того простого рассуждения, что деятельность Сталина была рациональной, государственно-созидательной, конкретной, тогда как для Троцкого, в моих глазах, характерной чертой всегда была шумливость, самореклама, „словесность“» (Фокин, 2024).

Раскол в рядах эмигрантов, наметившийся уже к середине 1930-х гг., обусловил в ходе мировой войны поддержку ею той или другой из воюющих сторон (Карпенко, 2004). В русской эмиграции 1930-х гг. отношение к И. В. Сталину было в целом отрицательным, что вполне логично. Надо, однако, сказать, что иногда недостаток правдивой информации сказывался на оценках эмигрантами происходившего в СССР. Так, например, некоторые весьма положительно откликнулись на начало и результаты финской кампании 1939/1940 гг. и сочли ее завершение «продолжением дела Петрова», считая, что западная пресса сознательно искажала причины ее начала, ход и результаты. Так, В. Шиц[17], оказавшийся в эмиграции в Швейцарии, писал коллеге-зоологу М. Н. Римскому-Корсакову в Ленинград в марте 1940 года: «Позвольте, прежде всего, Вас от души поздравить с финским миром. На сей раз это не „похабный“ Брест-Литовский мир и не скверный Польский мир 20-го года, а настоящий мир, обеспечивающий России ее национальное достояние и прямо продолжающий политику Петра! Через с лишком 200 лет Карелия опять наша!»[18].

Между тем уже в межвоенный период в Русском зарубежье проходило размежевание на «оборонцев» и «пораженцев». Как известно, «пораженцами» называли русских эмигрантов, желавших поражения СССР в грядущей войне и веривших, что это принесет России освобождение от коммунистического режима. «Оборонцы» же полагали своим долгом поддержать СССР, считая его прямым и законным наследником исторической России (Карпенко, 2004; Гончаренко, 2005; Цурганов, 2010).

Таким образом, наиболее активные представители эмиграции, приняв посильное участие в войне, вынуждены были сделать выбор: «за Россию против Сталина» вместе с фашистской Германией либо «за Россию против Гитлера» в рядах Сопротивления и вооруженных сил антифашистской коалиции. Поскольку победа СССР не смогла принести России освобождение от коммунистического режима, а, напротив, привела к укреплению власти и авторитета Сталина, это был, по сути, мучительный и безнадежный выбор между недостижимой тогда (как и теперь опять) мечтой о свободной России и тогдашней реальностью сталинского СССР, ненавистного и страшного в своей кажущейся несокрушимости (Гончаренко, 2005; Цурганов, 2010).

Практически все русские эмигранты считали себя горячими патриотами России. Но часть полагала завоевание России Гитлером за благо для русского народа. Они рассматривали германское вторжение как возможность свергнуть большевистский режим. «Мы твердо верим, что в этом военном столкновении доблестная германская армия будет бороться не с Россией, а с овладевшей ею и губящей ее коммунистической властью», — писал руководитель РОВС генерал-майор А. фон Лампе накануне нападения на СССР, весной 1941 года, фельдмаршалу В. фон Браухичу (Карпенко, 2004).

В то же время многие безоговорочно симпатизировали борьбе советской России против агрессора. Некоторые же из эмигрантов утратили живой интерес к судьбе отечества, полностью интегрировавшись в социум западных стран пребывания.

Изначально наиболее радикально просоветски настроенными организациями были на Западе «Союз возвращения на родину», организованный в 1921 году, и, позднее, французский «Союз русских патриотов» (1943), объединившие эмигрантов, которые признали советскую власть и хотели вернуться на родину. С окончанием Второй мировой войны у многих возникло ощущение, что на родине должны наступить перемены, что можно и надо возвращаться. Во Франции из примерно 65 000 русских эмигрантов около 10 000 получили советские паспорта. Эти организации, конечно, курировались из советской России, и большинству из тысяч поверивших посулам большевиков и вернувшихся в СССР (особенно до или сразу после войны) на родине были уготованы смерть или длительное заключение в лагеря. Только после смерти Сталина ситуация с возвращенцами стала заметно меняться.

В этом смысле (динамика отношений и надежд, обращенных к родине) весьма показательна жизненная история эмигранта зоолога-физиолога Сергея Чахотина. После бегства из Петрограда на Дон и во время Гражданской войны, когда в 1918 году он возглавлял Осведомительное агентство ОСВАГ Добровольческой армии, Чахотин был явным антибольшевиком. После эмиграции сначала в Италию, потом в Сербию и Францию по непонятным причинам ученый резко изменил свое мнение о политической ситуации в России. В 1921 году он стал заметным участником движения «Смена вех» и опубликовал в одноименном сборнике статью «В Каноссу», положительно встреченную Лениным. В ней ученый призвал русскую интеллигенцию прекратить борьбу против советской власти и принять участие в строительстве новой жизни на родине. Сергей вспоминал: «После выхода моей статьи „В Каноссу“ в сборнике „Смена вех“ я рассчитывал скоро ехать домой на Родину и думал, что победа Русской Революции откроет новую эру в Европе». Ученый стал сотрудником и соредактором просоветской газеты «Накануне» и в 1922 году переехал в Берлин. Там он получил советское гражданство и вскоре был назначен заведующим организационным отделом Советского торгпредства, став одновременно заграничным сотрудником Рабоче-крестьянской инспекции. В 1940 году он писал: «Уже с момента моего отъезда за границу (в 1919) я не принимал больше участия в борьбе против Советской власти, а с 1920 стал активно выступать, в прессе и делом, в пользу СССР. Я стал всеми силами способствовать распространению правильных сведений о строительстве и политике СССР и вызывать к нему симпатии. <…> Наши полпреды за границей мне неоднократно высказывали одобрение за ведущуюся мною в интересах СССР и по собственному побуждению работу». В чем конкретно, помимо пропаганды, заключалась эта работа, Чахотин никогда не указывал. При этом в СССР были расстреляны его первая жена и два брата, а два сына надолго оказались в лагерях (один из них там и погиб).

В 1930 году, получив большой американский грант на научные исследования в Гейдельберге, Чахотин, однако, занялся политикой, но уже немецкой (Фокин, 2024). Он писал: «Работая в Гейдельберге, я мог наблюдать, что делал Гитлер, чтобы добраться до власти, и вскоре мне удалось найти секрет его успеха. Я смог вскоре установить, что вся тактика Гитлера в пропаганде построена на условных рефлексах Павлова[19]. Мне стало ясно, что он придет к власти и что война станет неизбежной. Надо было это сорвать». Давнее знакомство с германскими социалистами привело к тому, что биолог Чахотин стал ведущим пропагандистом Социал-демократической партии Германии, вошел в «Железный фронт» и занялся организацией наглядной пропаганды против фашистов. В предвыборной борьбе за места в Рейхстаге (1932—1933) контрагентом Чахотина был начальник управления пропаганды национал-социалистической немецкой рабочей партии доктор Й. Геббельс, пропаганда которого, как известно, оказалась более эффективной. Чахотин бежал из Германии — сначала в Данию, а потом во Францию. Свои наблюдения над становлением фашизма в Италии и нацизма в Германии в отношении практик политической пропаганды, использованных этими тоталитарными режимами, Чахотин обобщил, весьма смело применив при этом теорию условных рефлексов академика Павлова. В результате в 1939 году в Париже была опубликована книга Чахотина «Насилие над массами путем политической пропаганды», получившая широкую известность на Западе. Несмотря на многочисленные издания по всему миру, в России она увидела свет только в 2016 году.

Чахотин, живший во время начала Второй мировой войны в Париже, после его оккупации оказался под угрозой репрессий. Однако, как и многие русские, он был арестован нацистами только после нападения Германии на СССР и провел семь месяцев в концентрационном лагере в Компьене, недалеко от Парижа, откуда был освобожден благодаря вмешательству ряда немецких и французских ученых.

Выйдя на свободу, ученый продолжал свои биологические исследования, но не оставлял и политического активизма. Параллельно с деятельностью по линии «Союза русских патриотов» Чахотин включился в борьбу за мир, организовал в 1944 году ассоциацию «Французская конфедерация культурных сил» (COFORSES), генеральным секретарем которой он состоял до 1949 года.

Вероятно, ученый действительно хотел вернуться в Россию, что говорит о его нечетком понимании природы власти большевиков и методов удержания ими власти. В 1939-м и 1940 году он подавал документы на репатриацию в СССР, но ее осуществлению помешала начавшаяся в Европе война. В 1945 году ученый уже был в списках третьей французской группы на возвращение в СССР, однако отправка этой группы (очевидно к счастью для заявителя) не состоялась. Только в 1958 году с двумя младшими сыновьями Чахотин вернулся на родину, где не был 39 лет. На родине, уже в разгар хрущевской оттепели, он нашел общественный строй и состояние общества далекими от того социалистического идеала, за который Чахотин, по его выражению, боролся всю жизнь.

В известном смысле, одну из главных задач русских ученых-беженцев на Западе сформулировал профессор М. М. Новиков во время создания при его участии Русского культурно-исторического музея под Прагой (1935): «Основная же цель заключается в том, чтобы показать, что наши беженские массы не являются отбросами Родины, бессильно барахтающимися в непривычной для них чуждой обстановке. Наоборот, во всех странах своего рассеянья они сейчас же берутся за творческий труд, обогащая культурное богатство приютивших их народов своей научной и художественной продукцией. Таким образом, слава русского имени распространится по всему свету русского зарубежного населения вообще» (Новиков, 1952).

Кроме Чахотина, никто из моих героев-эмигрантов после Второй мировой войны в Россию не вернулся, хотя двое — Уваров и Гоар — приезжали на международные конгрессы в Москву и Ленинград, но уже как иностранные ученые. Так или иначе, эмигрировавшие из советской России зоологи сохранили себе жизнь, а многие и внесли существенный вклад в науку уже на Западе. Родина их потеряла, но Мир их приобрел!

Литература

Аксютин Ю. В., Гердт Н. Е. Русская интеллигенция и революция 1917 года: в хаосе событий и в смятении чувств. М.: РОССПЭН, 2017.

Акунин Б. История Российского государства. Ленинско-сталинская эпоха (1917—1953). Лондон: ВАbook, 2024.

Гончаренко О. Г. Белоэмигранты между звездой и свастикой. М.: Вече, 2005.

Карпенко С. В. (ред.) Между Россией и Сталиным. Российская эмиграция и вторая мировая война. М.: изд. РГГУ, 2004.

Новиков М. М. От Москвы до Нью-Йорка. Моя жизнь в науке и политике. Нью-Йорк: изд. им. Чехова, 1952.

Троцкий Л. История русской революции. Т. II. Берлин: Гранит, 1933.

Уэллс Г. Россия во мгле (перевод В. Пастоева и И. Виккер; предисловие Г. Кржижановского). М.: Авторская книга, 2014.

Фокин С. Судьба странствующего профессора. Михаил Новиков (1876—1965). Русское слово (Прага), 2013, № 2. С. 23—27.

Фокин С. Жили-были. Очерки о русских зоологах — эмигрантах первой волны. Прага: Русская традиция, 2024.

Цурганов Ю. Белоэмигранты и Вторая мировая война. Попытка реванша. 1939—1945. М.: Центрполиграф, 2010.

[1] Всего за последнюю декаду мною были изучены и реконструированы судьбы 17 русских эмигрантов-зоологов.

[2] Центральный исторический архив СПб. Фонд 7240. Опись 14. Дело 1. Лист 111.

[3] Далее в тексте приводятся цитаты из моей книги «Жили-были». Прага, «Русская традиция», 2024.

[4] Юрий Михайлович Стеклов (1873—1941), настоящее имя Овший Моисеевич Нахамкис — член исполкома Петросовета в 1917 г., заместитель председателя Ученого комитета при ЦИК СССР с 1929 г. Репрессирован в 1938 г., умер в тюрьме в 1941 г.

[5] Сергей Иванович Метальников (1870—1946) — зоолог, протистолог, физиолог и иммунолог; магистр зоологии (1908) и проф. ВЖК с 1911 г. Эмигрант с 1919 г., жил и работал в Париже. Один из основателей психонейроиммунологии и биологических методов борьбы с с/х вредителями. Явный, хотя и не активный противник советской власти.

[6] Известный в советское время всесоюзный пионерский лагерь «Артек» был организован в поместье Метальниковых, принадлежавшем семье с конца 1890-х гг.

[7] Государственный архив РФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 144.

[8] Сергей Степанович Чахотин (1883—1973) — зоолог, физиолог и клеточный биолог; звание доктора наук получил по совокупности работ в 1960 г. (СССР). В эмиграции с 1919 г. Работал как биолог во Франции, Италии, Сербии, Германии. В последней стране также участвовал в борьбе против Гитлера (1930—1933) как один из главных пропагандистов СДПГ. В 1941 г. на 7 мес. был помещен нацистами в концентрационный лагерь в Компьене. Несмотря на участие в Гражданской войне на стороне белых (руководитель ОСВАГ в Белой армии юга России), с 1920 г. стал в эмиграции пропагандировать советский строй в СССР, куда вернулся в 1958 г.; считал себя социалистом.

[9] Юлий Николаевич Вагнер (1865—1946?) — зоолог-энтомолог, магистр (1894) и доктор зоологии (1898) ИСПбУ, проф. Киевского политех. ин-та (1898—1911, 1917) и Белградского ун-та (1920—1932); мин. труда в правительстве гетмана Скоропадского (1918). Активный противник большевиков, кадет. Эмигрировал в Сербию из Новороссийска в 1920 г. Сын Орест — военный врач, служил в Русском корпусе в Югославии (1941—1945), погиб в боях с югославскими партизанами.

[10] Дмитрий Николаевич Бородин (1887—1957) — энтомолог-практик; участник Первой мировой войны и Гражданской войны на стороне белых — командир казачьего партизанского полка; активный противник советской власти. Эмигрировал в 1920 г. во Францию и затем в США. В 1922—1926 гг. глава Нью-Йоркского отделения ин-та прикладной ботаники (СССР), при активном руководстве из советской России Н. И. Вавилова. В биологии не достиг особых успехов, работал в разных научных институтах США.

[11] Борис Федорович Соколов (1889—1979) — протистолог и исследователь проблем рака; доктор зоологии (PhD) Карлова ун-та (Прага, 1924). До эмиграции — политический активист, член партии эсеров, защитник Зимнего дворца и депутат Всерос. учредительного собрания. Военврач Первой мировой (1916—1917) и Северного фронта (Архангельск, 1919—1920). Министр просвещения в белом правительстве Северной области (1920). В эмиграции с 1920 г. — Эстония, Англия, Бельгия, Франция и Чехословакия. С 1928 г. в США. Ученый медик и биохимик, руководитель лаб. по исследованию рака (Флорида), журналист, писатель.

[12] Михаил Михайлович Новиков (1976—1965) — зоолог, ср. анатом (PhD Гейдельбергского ун-та, 1904). До 1917 г. политический активист — заметный член партии кадетов, депутат IV Гос. Думы России; проф. и ректор МГУ. Противник действий советской власти. В 1919 г. председатель Научной комиссии при Научно-техническом отделе ВСНХ. Выслан из СССР на первом «философском пароходе» в сентябре 1922 г. В эмиграции в Германии, Чехословакии и США. Проф. Карлова ун-та и ректор Русского народного ун-та (Прага) и Зоологического ин-та (Братислава).

[13] Александр Станиславович Догель (1852—1922) — доктор медицины, гистолог, один из основателей отечественной нейрогистологии; проф. Томского и СПб ун-тов и Имп. женского мед. инт-та, чл.-корр. ИСПбАН (1894). Черновик письма в архиве автора статьи.

[14] Никодим Павлович Кондаков (1844—1925) — историк-искусствовед, академик ИСПбАН (1898) и ИАХ (1893). В эмиграции с 1920 г. — Болгария и Чехословакия (1922).

[15] Николай Васильевич Устрялов (1890—1937) — известный русский философ, правовед, политический деятель, кадет. В 1919 г. был директором пресс-бюро Омского правительства. Эмигрировал в Китай. Идеолог активного «возвращенчества»; вернулся в СССР в 1935 г. В 1937 г. был расстрелян.

[16] dugward.ru/library/ustralov/ustralov_pod_znakom1.html (обращение 09.11.2024)

[17] Виктор Михайлович Шиц (1886—1958) — зоолог, магистрант ИСПбУ (1912); как прикомандированный к ИСПбАН работал на зоологических станциях в Виллафранке (Франция) и Неаполе (Италия). Работал ассистентом на кафедре зоологии у проф. Н. А. Холодковского в Лесном ин-те. В 1916 г. был призван в армию, где был зауряд-военным чиновником в Особой артиллерийской комиссии в Париже. В Россию, несмотря на желание (в 1920-х), вернуться не смог (отказ в получении визы СССР); к большевикам относился в целом индифферентно. В 1919 г. работал как химик в Лионе, а потом переехал в Берн (Швейцария), где прожил оставшуюся часть жизни, став техническим художником, журналистом и популяризатором русской культуры для местного населения.

[18] С.-Петербургский филиал архива РАН. Ф. 902. Оп. 2. Д. 623. Л. 63.

[19] Иван Петрович Павлов (1849—1936) — русский и советский физиолог, создатель науки о высшей нервной деятельности и мощной отечественной физиологической школы; лауреат Нобелевской премии (1904) за работу по физиологии пищеварения. Академик ИСПбАН (1907), действительный статский советник. У него в физиологической лаборатории ИСПбАН Чахотин работал в 1912—1917 гг.