Сергей Плохий. Российско-украинская война. Возвращение истории

Было время, когда книги знаменитого историка, профессора украинской истории в Гарвардском университете, директора Украинского научного института Гарвардского университета Сергея Плохия выходили в стране, в которой многие из нас раньше жили. Теперь это, понятное дело, невозможно. А последняя книга Плохия «Российско-украинская война. Возвращение истории», насколько я знаю, была объявлена в России экстремистской и запрещена еще до официального перевода на русский язык. Очень жаль, что ее там почти никто не прочитает — это крайне важное исследование того, что было между Россией и Украиной до 2014-го и, соответственно, до 2022 года. Плохий анализирует истоки чудовищных преступлений, которые россияне ежесекундно творят в Украине, — да, подготовка и промывка мозгов началась задолго до аннексии Крыма и полномасштабного вторжения. Это очень страшная книга.

В силу некоторых объективных причин (например, переводчик, с которым мы начинали работать, живет в Харькове, под ежедневными российскими бомбежками) работа над книгой шла дольше, чем мы планировали. Но вот теперь она вышла. Перевел ее Александр Туров, научным редактором выступил Никита Соколов. Фотографию для обложки предоставил Евгений Фельдман. Огромное спасибо всем, кто работал над этой книгой (в том числе и неназванным).

Издательство книжного магазина «Бабель», Тель-Авив 

Анатолий Вишевский. Фарфоровый граф

Мы только что издали авантюрно-исторический гомоэротический роман «Фарфоровый граф» писателя и коллекционера Анатолия Вишевского («Хрупкие фантазии обербоссиерера Лойса»). Действие романа происходит в начале XVIII века в Европе: в Париже, где граф фон Гойм служит послом курфюршества Саксонского и королевства Польского, и в Мейсене, где на фарфоровой фабрике начинает рабочую карьеру ученик Тобиас Сезен. Линии жизни графа и ученика соприкасаются, когда Август Сильный отзывает своего посла и назначает его на пост министра и директора Мейсенской фарфоровой мануфактуры. Интриги при французском и саксонском дворах, дрязги на фабрике, любовная связь графа с послом Великобритании и первая страсть ученика Тобиаса к отставному кавалеристу разворачиваются на фоне рассказа об изобретении и первых двух десятилетиях существования европейского фарфора.

Я совершенно влюблен в этот роман — притом, что я одновременно далек и от мейсенского фарфора, и от начала XVIII в Европе, и от любовных связей графа с послом, я буквально не мог оторваться от чтения этой книги, настолько она интересно, красиво и живо написана. Такое ощущение, что Вишевский только-только вернулся оттуда, потому что иначе невозможно же знать все эти подробности, от узора на обоях до цвета салфеток на столе. Ни одной брошенной сюжетной линии, ни одного просто так упомянутого исторического факта, ни одной маловажной детали. Вот бы теперь еще такой фильм посмотреть!

Издательство книжного магазина «Бабель», Тель-Авив

Вольга Касцюк. Дубовые яблочки

В беларуском издательстве Skaryna Press, названном в честь беларуского первопечатника Франциска Скорины и находящемся в Лондоне, на русском языке вышла книга живущей в Новой Зеландии Вольги Касцюк «Дубовые яблочки», и кто я такой, чтобы пройти мимо очередного — и, замечу, удачного — примера новой беларуской литературы, коей я, как вы уже догадались, фанат.

Это такой сборник короткой и совсем короткой прозы, написанной в период между 2020-м, когда в Беларуси начинались протесты, в которые мы все так верили, и 2022-м, когда началось полномасштабное вторжение России в Украину. Это, собственно, рассказы прямого действия — в том смысле, что в них прямо говорится о протестах, о расколе общества, о репрессиях и, начиная с февраля 2022-го, о войне. Мы, на самом деле, отвыкли от такого лобового приема — когда важное для тебя проговаривается прямо, без особой литературщины, почти что без метафор, едва ли не шершавым языком плаката (на самом деле нет).

«Дубовые яблочки» — очень внятно и довольно просто написанные и очень круто придуманные рассказы о том, что происходило ровно в момент написания, от пыток фашиствующего беларуского омона до афганских беженцев, которыми Лукашенко запугивал Европу, и войны в Украине. Литература в который раз оказывается документом страшного времени — кажется, это никогда не закончится.

Издательство Skaryna Press, Лондон

Вячеслав Курицын. Набоков без Лолиты

Мы очень давно знакомы с Вячеславом Курицыным, когда-то даже работали вместе (я — под его руководством), и я читал почти все его книги, и «Набоков без Лолиты» всегда была одной из любимых. Литературоведение как игра, буквально приключения среди героев, событий, исторических реалий, прототипов, неожиданных и неизвестных подробностей из жизни автора и его окружения. Потрясающее погружение в тему, не просто литературоведение, конечно, но — абсолютная любовь. Когда мы год назад встретились с Курицыным, мы решили, что настало время переиздать эту книгу — то, давнее издание закончилось больше десяти лет назад.

Во время подготовки нового — исправленного и расширенного — издания неожиданно родилась маленькая и элегантная книжка «Счастье. Набоков в Берлине летом 1926 года». А теперь готова и главная книга — большой том «Набоков без Лолиты». Счастлив, что мы, стали ее издателями.

Издательство книжного магазина «Бабель», Тель-Авив

 Алексей Воинов. Зима без снега

Не перестаю думать про книгу Алексея Воинова «Зима без снега», только что вышедшую во Франции. Сейчас попробую объяснить.

Алексей Воинов — блистательный переводчик с французского (вы наверняка читали его переводы Маргерит Дюрас или Шарля Фердинана Рамю — последнего в переводах Воинова издавали и мы, или вот, например, «Там август — месяц осенний» Пеллегрино и «Двадцать минут тишины» Бессет, тоже изданные нами, — если еще не читали, не лишайте себя этого удовольствия), так вот, глубокое погружение во французский и вообще франкоязычный модернизм естественным образом сказывается на литературном стиле, которым пользуется Воинов для собственной прозы. Хронология ее не всегда линейна, прошлое порой более живо, чем настоящее, и, вообще, следы прошлого настолько глубоки, что часто именно они направляют «сюжет», развивающийся в настоящем. Я беру слово «сюжет» в кавычки, потому что как назвать сюжетом описание того, что происходит здесь и сейчас: «Зима без снега» представляет собой автофикшн о бегстве из в мгновение — на самом деле, конечно же, не в мгновение — офашистевшейся России после февраля 2022-го, о неуместности собственного горя посреди чудовищной трагедии, о чувстве вины и стыда, то есть о том, с чем нам всем предстоит жить до конца. При этом «Зима без снега» — это еще и попытка рефлексии на тему собственной семьи, родителей, их (не)влияния, их — да, тоже боли, какой-то своей, которую мы не всегда понимаем, но которая тоже, видимо, ведет в прошлое — в их прошлое. И вот это все Воинов излагает языком, на который сильнейшее, хоть и не всегда заметное с первого взгляда, влияние оказала традиция (традиции) французского модернизма, интересное и неожиданное с художественной точки зрения сочетание.

«Я пробираюсь сейчас сквозь время, ставшее, словно кисель, — не потому, что я говорю о давно прошедшем, а потому, что опять война, — и мне кажется, что все время — вообще, ВСЕ время, — единый пласт, как желе, прикоснешься в одной стороне, зашевелится в противоположной. А дышать-то в нем — нечем. Вот кто-то из нас — то ли я в Вайнхайме сейчас, то ли дед в Москве в самом начале века, — толкает, ворочается. И мы слышим друг друга…»

«Зима без снега» — текст страшный, порой срывающийся в объяснимую истерику, предельно документальный и предельно же искренний, безжалостный к себе. И, несмотря ни на что, внушающий надежду на выживание.

Издательство Les Éditions Tourgueneff, Париж

Павел Антипов. Верхом на звезде

Когда я писал про последнюю на сегодняшний день книгу основателя моего любимого издательства «Мяне няма» Павла Антипова «Куда-нибудь приезжать, что-нибудь делать и уезжать», я написал, что всегда хотел (простите за тавтологию) написать такую книгу. Недавно в Польше переиздали второй — то есть ранний — роман Антипова «Верхом на звезде», и я готов повториться.

Антипов, на самом деле, выбирает простой путь — в первых же строках книги (которая, конечно, никакой не роман) он заявляет, что хочет написать роман, а вместо этого пишет то, что пишет, — немудреную историю нескольких друзей, которые гуляют, бездельничают, играют в самодеятельной группе, бухают, влюбляются, попадают к ментам, ссорятся с родителями, пытаются поступить в институт, ищут ответ на вопрос о том, кто они, то есть — кто и зачем, и традиционно его не находят. В общем, делают ровно то, что и должны делать парни на пороге — или за порогом — совершеннолетия. Путь, и правда, простой, вот только Антипов, скрывая собственную сентиментальность — потому что boys don't cry, — вспоминает не только свою безмятежную юность, но и город этой самой юности и то, как этот город менялся, исчезал на глазах... Нет, не город менялся — что нам до города, который был здесь до нашего рождения, но — сам гений места менялся, и с этими изменениями менялся воздух. И черт его знает, что это значит — то ли город менял собственные улицы и дома, то ли это просто герои книжки взрослели, и с ними менялось и время, — не столь важно.

«Верхом на звезде» — это очень смешное и трогательное воспоминание о навсегда ушедшем времени, это встреча Ремарка, вдруг обретшего чувство юмора, с Довлатовым, вдруг отпустившим вожжи собственных литературных ограничений — и то, и другое едва ли возможно, а вот поди ж ты. А еще, оказывается, можно не додумывать дальнейшую судьбу персонажей книги — они и так живут свою жизнь, как и ты. История закончилась, на этот раз наступил более или менее happy end, а над дальнейшим мы не властны. Так почему ж не порадоваться тому, что хотя бы в тот раз все удалось — украденный синтезатор вернули, любовь в очередной раз оказалась на всю жизнь, мелочи хватило еще на пару бутылок вина, среди ментов нашелся старый друг, а Минск твоей юности — так вот же он, сохраненный в памяти и на страницах этой короткой и счастливой — как и долгая жизнь впереди — книги.

Издательство «Лiпень», Варшава

Пьер Паоло Пазолини. Ярость

Французский философ Жорж Диди-Юберман в лекции о монтажном фильме «Ярость» Пьера Паоло Пазолини и Джованни Гуарески говорил: «Он [Пазолини] выступает против определенного положения вещей. Слово, которое он употребляет — „нормальность“. Против „нормальности“ того исторического положения, которое стало политической данностью послевоенного и пост-послевоенного периода — 1950—1960-х. Чтобы пробудиться от „нормальности“, нужно вооружиться тем, что он называет поэтической яростью, rabbia poetica, и отличает от ярости как таковой... Согласно Пазолини, она двойственна. Она, во-первых, поэтическая, то есть находится в компетенции языка. Это речевой и языковой акт, это компетенция логоса, и я говорю именно „логоса“ [т. е. не только языка, но и мышления], потому что, согласно Пазолини, поэты мыслят, и они мыслят о предметах, об истории, они воодушевлены „интеллектуальной яростью“, „философским неистовством“. Таким образом, поэзия — это не умиленный и сентиментальный взгляд, поэзия здесь означает принимать всерьез, с одной стороны, романтическую традицию, основанную на воображении — Гете, Бодлер и т. д., а с другой, материалистскую традицию — Брехт, Маяковский, сам Пазолини... Во-вторых, она также и ярость, иными словами, не только речевой или языковой акт, но и жест сердца, физический жест. И с этой точки зрения она находится в компетенции пафоса [страсти]...» Мне нужна эта длинная цитата, потому что она как нельзя лучше объясняет маленькую, предельно страстную и яростную книгу Пазолини «Ярость», вышедшую на русском языке в переводе Ольги Соколовой.

Сочетавший в собственном творчестве (и собственном же мировоззрении) марксизм, христианство и сексуальность, Пазолини написал эту книжку как поэтический комментарий к упомянутому выше одноименному фильму, и текст этот вполне может быть закадровым текстом фильма. Смешивая почти памфлетные стихи, буквально отражающие актуальные политические события, анти-буржуазную страстность с присущей ему лиричностью, Пазолини вопиет о несправедливости, смерти и страхе перед войной — он, к слову, называл себя прежде всего поэтом, а уже потом кинематографистом. Дико интересно наблюдать, как эти тексты, принадлежащие огненным шестидесятым, в какие-то моменты вдруг приобретают пугающую актуальность — мир, похоже, не сейчас слетел с катушек, но изначально был безумен.

В самом начале фильма «Ярость» говорится: «Я снял этот фильм, не следуя никакому хронологическому или логическому порядку. Я исходил исключительно из собственных политических убеждений и поэтического чувства». «И поверх этих слов, — комментирует Диди-Юберман, — невыносимая визуальная рифма: восход солнца из-за туч, и следующим кадром — атомный взрыв, который, кажется, убивает и солнце, и тучи...» Так и в книге.

Издательство Ibicus Press, Москва

Жан-Жак Шуль. Явление призраков

Фильм «Руки Орлака» великого Роберта Вине, снятый в 1925 году — ровно сто лет назад, — стал одним из самых известных фильмов немецкого экспрессионизма, задал новую высоту в рассуждениях о совместимости гения и злодейства и подарил красивый кадр — собственно, руки, — для обложки русскоязычного (пер. Анастасии Захаревич) издания автобиографической повести Жана-Жака Шуля «Явление призраков».

Шуль, обладатель Гонкуровской премии за роман «Ингрид Кавен» (названный именем жены Шуля, бывшей жены Фасбиндера, актрисы и певицы), пишет авантюрный ретро-роман и однажды встречает в ресторане выдающегося режиссера-сюрреалиста Рауля Руиса, который предлагает ему сыграть в «Руках Орлака» — то ли ремейке, то ли новой экранизации романа-первоисточника. И это предложение запускает череду воспоминаний и рассуждений о творчестве, отправляя главного героя в лабиринт видений из прошлого, то ли реального, то ли вымышленного.

Написанная в 2010-м, эта книга — дань памяти бурному черно-белому прошлому — так писали Пазолини и Генри Миллер, так мог бы писать Фасбиндер. «Явление призраков» — ностальгическая повесть о навсегда ушедшем времени, воплощенном в лучших образцах культуры, еще не ставшей массовой.

Роман, заявленный в начале, так и не будет написан. И так и не выяснится, действительно ли Руис зовет Шуля сниматься или это просто шутка. Но призраки, явившиеся по первому зову, остаются — значит, так тому и быть.

Издательство Ibicus press, Москва