Алексей Владимирович Эйснер (1905—1984) — поэт, переводчик. Родился в Петербурге в семье архитектора В. В. Эйснера, внука переселившегося в Россию в 1810 году австрийского врача Иоганна-Христиана Эйснера, и Н. Н. Родионовой, дочери черниговского губернатора. В 1916 году поступил в Первый Кадетский корпус, в котором проучился до весны 1918-го. В том же году с отчимом (мать А. Эйснера умерла в 1916 году), В. А. Подгаецким, украинцем по происхождению, переехал в Киев, а затем в родовое имение Подгаецких в Полтавской губернии. После отступления Белой армии оба эмигрировали в Константинополь. Эйснер продолжил обучение в Югославии в русском кадетском корпусе, который окончил в 1925 году. Осенью этого же года переехал в Прагу, поступил на филологическое отделение философского факультета Карлова университета. Участвовал в литературном объединении «Скит». В 1930 году переселился в Париж, где позднее, в 1934-м, вступил в Союз возвращения на родину и оформил документы для получения визы на въезд в СССР. В 1936-м отправился добровольцем в Испанию, где был назначен адъютантом генерала Лукача. Служил в советской разведке. В декабре 1939 года переехал в СССР. 22 апреля 1940 года был арестован и до 1948-го года находился в заключении в воркутинском ГУЛАГе, после чего отправлен по этапу в Казахстан на вечное поселение. Реабилитирован в 1956 году. «Кто бы мог подумать, что из такого ярого коммуниста, как я, получится такой ярый…»[1] Из поэтического наследия Алексея Эйснера сохранилось немного. Одним из его шедевров может быть признано стихотворение «Надвигается осень. Желтеют кусты», известное под другим названием «Человек начинается с горя» — по его лейтмотивной строке. «А все-таки если что-то было у меня, вот как талант бывает, — это дар, сказать точно и коротко. Вот: „Человек начинается с горя!“»[2]

 

Шимми

Под мотив дразнящий, знойный,

Как приход весны,

Люди пляшут беспокойный

Танец сатаны.

 

В наглой близости объятий

Мечется толпа.

Гордо топчет цепь понятий

Узкая стопа.

 

Гибнут в дикой пляске зверя

Души и сердца,

Гибнут, в светлое не веря,

Гибнут без конца.

 

И плывет за парой пара

И за тенью тень…

И в окно сквозь мглу угара

Смотрит новый день.

 

Скрипки плачут и хохочут,

Ноют и визжат,

Но никто понять не хочет,

Что они кричат.

 

И под их укор неясный,

Грешного полны,

Люди пляшут танец страшный,

Танец сатаны.

Сараево, декабрь 1923

 

* * *

     Стихает день, к закату уходящий.

Алеют поле, лес и облака.

По вечерам и горестней, и слаще

Воспоминаний смутная тоска.

 

     Вот так же хлеб стоял тогда в июле,

Но — кто глухую боль души поймет? —

Тогда певучие свистели пули

И такал недалекий пулемет.

 

     И так же теплый ветер плакал в роще,

И тучи низкие бежали до утра,

Но как тогда и радостней и проще

Казалась смерть под громкое «ура».

 

     И как под грохот нашей батареи,

Ложась на мокрую и грязную шинель,

Спокойней засыпал я и скорее,

Чем вот теперь, когда ложусь в постель.

 

     Как было легче перед сном молиться

И, прошептав усталое «аминь»,

Увидеть в снах заплаканные лица

И косы чеховских унылых героинь.

 

     А на заре — почистить голенище

Пучком травы, и снова в строй. Теперь

Моей душе потерянной и нищей

Приятно вспомнить гул приклада в дверь,

 

     Когда, стучась в покинутую хату,

Чтоб отдохнуть и выпить молока,

Ругают громко белые солдаты

Сбежавшего с семьею мужика.

 

     Ах, не вернуть. Ах, не дождаться, видно.

Весь мир теперь — нетопленый вагон.

Ведь и любить теперь, пожалуй, стыдно,

Да как и целоваться без погон!

 

     Ничей платок не повяжу на руку.

И лишь в стихах печальных повторю

Любви к единственной немую муку

И перед боем ветер и зарю.

Прага, 1926

 

Возвращение

     Чужое небо будет так же ясно,

Когда, себе и мертвым изменив,

Я вдруг пойму, что жил вдали напрасно

От лубочно-прекрасных сел и нив.

 

     И я решу торжественно и просто,

Что мне один остался путь — назад.

Туда, где слышно в тишине погоста

Мычанье возвращающихся стад.

 

     И, бредовой надеждой возрожденный,

Я в день отъезда напишу стихи

О том, что красный Бонапарт — Буденный —

Любимый сын и шашки и сохи.

 

     А из окна вагона, утром рано,

Смотря на уходящие поля,

Скажу сквозь волны мягкие тумана:

Прощай, чужая скучная земля!

 

     И замелькают мимо дни и ночи,

Как за окном местечки и леса,

И вот уже я в трюме, между бочек,

А ветер плещет солью в паруса.

 

     И скажут мне пронырливые греки

— Сегодня будем. Скорость семь узлов. —

Я промолчу. Ведь в каждом человеке

Бывают чувства не для мертвых слов.

 

     Я промолчу. И загремят лебедки,

Раздастся чья-то ругань, беготня…

А вечером в разбитой старой лодке

На темный берег отвезут меня.

 

     И в ясном небе, только что взошедший,

Прозрачный месяц будет проплывать,

А на земле какой-то сумасшедший

Песок и камни, плача, целовать…

 

     Но спин не разогнуть плакучим ивам,

Растоптанным цветам не зацвести, —

И разве можно будет стать счастливым,

Когда полжизни брошу на пути?

 

     Нет. Лишь одним бродягой станет больше.

И я пройду, тоской и счастьем пьян,

Всю родину от Иртыша до Польши,

Сбивая палкой кочки да бурьян.

 

     Мое лицо иссушат дождь и ветер.

Но голос дрогнет, нежен и суров,

Когда прощаться буду, на рассвете

Гостеприимный оставляя кров.

 

     И так вся жизнь: убогая деревня,

Курчавый лес, душистые хлеба,

Обедня в церкви маленькой и древней —

Великолепно строгая судьба!

 

     Но никогда не прекратится пытка —

Суд справедливый совести жесток, —

Случайная почтовая открытка,

В далеком поле поезда свисток

 

     Напомнят мне с неотразимой силой

Иную жизнь в покинутом краю,

Друзей заветы, женский голос милый,

Изгнание и молодость мою.

1926

 

Дон Кихот

     Нарисованные в небе облака.

Нарисованные на холмах дубы.

У ручья два нарисованных быка

Перед боем грозно наклонили лбы.

 

     В поле пастухами разведен огонь.

Чуть дрожат в тумане крыши дальних сел.

По дороге выступает тощий конь,

Рядом с ним бежит откормленный осел.

 

     На картинах у испанских мастеров

Я люблю веселых розовых крестьян,

Одинаковых: пасет ли он коров

Иль сидит в таверне, важен, сыт и пьян.

 

     Вот такой же самый лубочный мужик

Завтракает сыром, сидя на осле.

И в седле старинном, сумрачен и дик,

Едет он — последний рыцарь на земле.

 

     На пейзаже этом он смешная быль.

Прикрывает локоть бутафорский щит.

На узорных латах ржавчина и пыль.

Из-под шлема грустно черный ус торчит.

 

     — Что же, ваша милость, не проходит дня

Без жестоких драк, а толку не видать.

Кто же завоюет остров для меня, —

Мне, клянусь Мадонной, надоело ждать! —

 

     — Мир велик и страшен, добрый мой слуга.

По большим дорогам разъезжает зло;

Заливает кровью пашни и луга,

Набивает звонким золотом седло.

 

     Знай же, если наши встретятся пути,

Может быть, я, Санчо, жизнь свою отдам

Для того, чтоб этот бедный мир спасти,

Для прекраснейшей из всех прекрасных дам. —

 

     Зазвенели стремена из серебра.

Странно дрогнула седеющая бровь...

О, какая безнадежная игра —

Старая игра в безумье и любовь.

 

     А в селе Тобозо, чистя скотный двор,

Толстая крестьянка говорит другой:

— Ах, кума, ведь сумасшедший наш сеньор

До сих пор еще волочится за мной! —

 

     В небе пропылило несколько веков.

Люди так же умирают, любят, лгут;

Но следы несуществующих подков

Росинанта в темных душах берегут.

 

     Потому, что наша жизнь — игра теней,

Что осмеяны герои и сейчас

И что много грубоватых Дульциней

Так же вдохновляет на безумства нас.

 

     Вы, кто сердцем непорочны и чисты,

Вы, кого мечты о подвигах томят, —

В руки копья и картонные щиты!

Слышите, как мельницы шумят?..

Прага, 1927

 

Бумажный змей

     Закат осенний тает.

Порывисто в небе пустом

     Бумажный змей летает,

Виляя тяжелым хвостом.

     Внизу дома, и храмы,

И улиц густеющий мрак, —

     Там нитку сжал упрямо

Мальчишеский грязный кулак.

     А в небе ветра трубы,

А в небе высокая цель...

     Но тянет нитка грубо,

И падает змей на панель.

 

     В мучительном усильи,

Срываясь со всех якорей,

     Ломая в тучах крылья,

Душа отлетает горе.

     И падает, как камень.

Считай же мгновенья, пока:

     Закат взмахнет руками,

В глазах поплывут облака,

     Заплачет ветер жидко,

По ржавым бульварам шурша,

     Легко порвется нитка —

И ты улетишь, душа!

1927

 

Глава из поэмы

                              Средь шумного бала, случайно,

                              В тревоге мирской суеты…

                                                         А. К. Толстой

     Распорядитель ласковый и мудрый

Прервал программу скучную. И вот —

В тумане электричества и пудры

Танго великолепное плывет.

     Пока для танцев раздвигают стулья,

Красавицы подкрашивают рты.

Как пчелы, потревоженные в улье,

Гудит толпа, в которой я и ты.

     Иду в буфет. Вдыхаю воздух пряный,

И слушаю, как под стеклянный звон

Там декламирует с надрывом пьяный,

Что он к трактирной стойке пригвожден.

     Кричат вокруг пылающие лица.

И вдруг решаю быстро, как в бреду:

Скажу ей все. Довольно сердцу биться

И трепетать на холостом ходу!

 

     А в зале, вместо томного напева,

Уже веселый грохот, стук и стон —

Танцуют наши северные девы

Привéзенный с бананами чарльстон.

     И вижу: свет костра на влажных травах,

И хижины, и черные тела —

В бесстыдной пляске — девушек лукавых,

Опасных, как зулусская стрела;

     На копья опираясь, скалят зубы

Воинственные парни, а в лесу

Сближаются растянутые губы

Влюбленных с амулетами в носу…

     Но в этот мир таинственный и дикий,

В мир, где царят Майн-Рид и Гумилев,

     Где правят людоедами владыки

На тронах из гниющих черепов,

     Ворвался с шумом, по-иному знойный,

Реальный мир, постылый и родной,

Такой неприхотливый и нестройный,

Такой обыкновенный и земной!

     И я увидел: шелковые платья,

И наготу девических колен,

И грубовато-близкие объятья —

Весь этот заурядный плоти плен.

     И ты прошла, как все, ему подвластна.

Был твой партнер ничтожен и высок.

Смотрела ты бессмысленно и страстно,

Как я давно уже смотреть не мог.

     И дергались фигуры из картона:

Проборы и телесные чулки,

Под флейту негритянскую чарльстона,

Под дудочку веселья и тоски…

 

     Вот стихла музыка. И стало странно,

Неловко двигаться, шутить, шуметь.

Прошла минута, две. И вдруг нежданно

Забытым вальсом зазвенела медь.

     И к берегам, покинутым навеки,

Поплыли все, певучи и легки;

Кружились даже, слабо щуря веки,

На согнутых коленях старики.

     Я зал прошел скользящими шагами,

Склонился сзади к твоему плечу, —

Надеюсь, первый вальс сегодня с вами? —

И вот с тобою в прошлое лечу.

     Жеманных прадедов я вижу тени.

(Воображение — моя тюрьма.)

Сквозь платье чувствую твои колени,

Молчу и медленно схожу с ума.

 

     Любовь цветов благоухает чудно,

Любовь у птиц — любовь у птиц поет,

А нам любить мучительно и трудно:

Загустевает наша кровь, как мед.

     И сердцу биться этой кровью больно.

Тогда, себя пытаясь обокрасть,

Подмениваем мы любовь невольно,

И тело телу скупо дарит страсть.

     Моя душа не знает разделений.

И, слыша шум ее певучих крыл

(Сквозь платье чувствуя твои колени),

Я о любви с тобой заговорил.

     И мертвые слова затрепетали,

И в каждом слове вспыхнула звезда

Над тихим морем сдержанной печали, —

О, я совсем сошел с ума тогда!

 

     Твое лицо немного побледнело,

И задрожала смуглая рука.

Но ты взглянула холодно и смело.

Душа, душа, ты на земле пока!

     Пускай тебе и горестно и тесно,

Но, если скоро все здесь будет прах,

Земную девушку не нужно звать небесной,

Не нужно говорить с ней о мирах.

     Слепое тело лучше знает землю:

Равны и пища, и любовь, и сон.

О, слишком поздно трезво я приемлю,

Земля, твой лаконический закон…

 

     Тогда же вдруг я понял, цепенея,

Что расплескал у этих детских ног

Все то, чем для Тобозской Дульцинеи

Сам Дон Кихот пожертвовать не мог.

     Все понял, остро напрягая силы,

Вот так, как будто сяду за сонет, —

И мне уже совсем не нужно было

Коротенькое, глупенькое «нет».

Прага

 

Цирк

                           Николаю Артемьевичу Еленеву[3]

В дыму одичалых окраин,

Среди пустырей и полян —

Видение детского рая —

Огромный стоит балаган.

 

Потомок глухой Колизея!

Мы вежливо мимо пройдем.

Но жадно мальчишки глазеют,

Проткнув парусину гвоздем.

 

И так под заплатанной крышей

Оркестра гудят голоса,

Такие на пестрой афише

Заманчивые чудеса,

 

И люди в линялых ливреях

У входа так важно вросли,

Что, бросив окурки скорее,

Мы не устояли — вошли.

 

Плюются тромбоны по нотам,

И скрипки дрожит голосок.

И тленьем, навозом и потом

Утоптанный пахнет песок.

 

Так где-нибудь в чаще во мраке

Звериная пахнет нора…

А кто-то в малиновом фраке

Выкрикивает номера.

 

На розовом круглом колене

Наездница, хрипло крича,

Порхает по мягкой арене

Под выстрелы злые бича.

 

Приказчиков чувства волнуя,

Пустую улыбку храня,

Воздушные шлет поцелуи

С широкого крупа коня.

 

Растет в нас тревога глухая,

И странно сердца смущены,

Когда, допотопно вздыхая,

Прессуют опилки слоны.

 

Танцуют веселые кони,

Ломает себя акробат.

И публика плещет в ладони.

И клоунов щеки звенят.

 

Кровавые римские игры,

Все так же пленяете вы.

Взвиваются легкие тигры.

Ревут золотистые львы.

 

А скрипка по-прежнему плачет.

И вот высоко-высоко

По скользким трапециям скачет

Красавица в черном трико.

 

И музыка в ужасе тает.

И, сделав решительный жест,

Красивое тело взлетает

На тонкий согнувшийся шест

 

И там выпрямляется гордо.

Дрожит и качается жердь…

С тупой размалеванной мордой

Под куполом носится смерть.

 

И звезды сияют сквозь дырки.

Мы смотрим наверх, не дыша.

И вдруг — в ослепительном цирке

Моя очутилась душа.

 

В нем ладаном пахнет, как в храме,

В нем золотом блещет песок,

И — сидя на тучах — мирами

Румяный жонглирует Бог.

 

Летают планеты и луны,

Лохматые солнца плывут.

И бледные ангелы струны

На арфах расстроенных рвут.

 

Бесплатно апостолы в митрах

Пускают умерших в чертог.

Смеется беззвучно и хитро

Небесный бесплотный раек…

 

А здесь — на земле — мы выходим.

К трамваю бредем не спеша.

Зевнув, говорим о погоде.

И медленно стынет душа.

 

Бог изредка звезды роняет.

Крылатый свистит хулиган…

И темная ночь обнимает

Огромный пустой балаган.

Прага, 1928

 

Разлука

Летят скворцы в чужие страны.

Кружится мир цветущий наш...

Обклеенные чемоданы

Сдают носильщики в багаж.

 

И на вокзалах воздух плотный

Свистки тревожные сверлят.

И — как у птицы перелетной —

У путников застывший взгляд.

 

И мы прощаемся, мы плачем,

Мы обрываем разговор...

А над путями глаз кошачий

Уже прищурил семафор.

 

Уже взмахнул зеленым флагом

В фуражке алой бритый бог...

И лишь почтовая бумага

Теперь хранит следы тревог.

 

И в запечатанном конверте

Через поселки и поля

Несут слова любви и смерти

Размазанные штемпеля.

 

И мы над ними вспоминаем

Весенний вечер, пыльный сад...

И под земным убогим раем —

Великолепный видим ад.

1928

 

Бесчувствие

     Как ротозеи по дворцам,

Где спит бессильное искусство,

По гуттаперчевым сердцам

Бредут изношенные чувства.

     В коробках каменных своих,

В кинематографе, в трамвае

Мы пережевываем их,

Лениво их переживаем.

     В нас цепенеет дряблый страх,

В нас тщетно молодится вера…

Так мох цветет в глухих горах

Колючий, высохший и серый.

     Не покраснев, не побледнев,

Мы все простим, оставим втуне,

И никогда плешивый гнев

Ножа нам в руки не подсунет.

     И кто под строгим пиджаком

Хоть призрак жалости отыщет,

Когда сияющим грошом

Мы откупаемся от нищих.

     А пресловутый жар в крови

Мы охлаждаем на постелях

И от морщинистой любви

В убогих корчимся отелях.

     И только ветхая печаль

Нам души разрывает стоном,

Как ночью уходящий вдаль

Фонарь последнего вагона…

 

Воскресенье

Фабричный дым и розовая мгла

     На мокрых крышах дремлет ровно.

И протестантские колокола

     Позванивают хладнокровно.

А в церкви накрахмаленный старик

     Поет и воздевает руки.

И сонный город хмурит постный лик,

     И небо морщится от скуки.

В унылых аккуратных кабачках

     Мещане пьют густое пиво.

Но кровь, как пена желтая, в сердцах

     Все так же движется лениво.

Хрипит шарманка, праздностью дыша.

     Ей вторит нищий дикой песней...

О бедная! о мертвая душа!

     Попробуй-ка — воскресни...

 

* * *

Надвигается осень. Желтеют кусты.

И опять разрывается сердце на части.

Человек начинается с горя. А ты

Простодушно хранишь мотыльковое счастье.

 

Человек начинается с горя. Смотри,

Задыхаются в нем парниковые розы.

А с далеких путей в ожиданьи зари

О разлуке ревут по ночам паровозы.

 

Человек начинается... Нет. Подожди.

Никакие слова ничему не помогут.

За окном тяжело зашумели дожди.

Ты, как птица к полету, готова в дорогу.

 

А в лесу расплываются наши следы,

Расплываются в памяти бледные страсти —

Эти бедные бури в стакане воды.

И опять разрывается сердце на части.

 

Человек начинается... Кратко. С плеча.

До свиданья. Довольно. Огромная точка.

Небо, ветер и море. И чайки кричат.

И с кормы кто6то жалобно машет платочком.

 

Уплывай. Только черного дыма круги.

Расстоянье уже измеряется веком.

Разноцветное счастье свое береги, —

Ведь когда-нибудь станешь и ты человеком.

 

Зазвенит и рассыплется мир голубой,

Белоснежное горло как голубь застонет,

И полярная ночь проплывет над тобой,

И подушка в слезах, как Титаник, потонет...

 

Но уже, погружаясь в арктический лед,

Навсегда холодеют горячие руки.

И дубовый отчаливает пароход

И, качаясь, уходит на полюс разлуки.

 

Вьется мокрый платочек, и пенится след,

Как тогда... Но я вижу, ты все позабыла.

Через тысячи верст и на тысячи лет

Безнадежно и жалко бряцает кадило.

 

Вот и все. Только темные слухи про рай...

Равнодушно шумит Средиземное море.

Потемнело. Ну что ж. Уплывай. Умирай.

Человек начинается с горя.

 

* * *

Корабли уплывают в чужие края.

Тарахтят поезда. Разлетаются птицы.

Возвращается ветер на круги своя,

Выставляется весь реквизит репетиций.

 

Вынимается всякий заржавленный хлам,

Все, что, тлея, лежит в театральном утиле.

Разрывается с треском душа пополам,

Соблюдая проформы канонов и стилей.

 

И опять при двойном повышении цен

Я порою все тот же — не хуже Хмелева[4] —

И в классическом пафосе набранных сцен

Повторяется все до последнего слова.

 

Повторяется музыка старых стихов.

Повторяется книга и слезы над нею.

В загорелых руках молодых пастухов,

Повторяясь, кричит от любви Дульцинея.

 

Повторяется скука законченных фраз.

Повторяется мука троянского плена.

И, забыв Илиаду, в стотысячный раз

Под гитару поет и смеется Елена...

 

Это было уже до тебя, до меня —

И ненужная нежность моя и... Короче,

Мне не страшен ни холод бесцельного дня,

Ни большие бессонные белые ночи.

 

Я допью эту горечь глотками до дна

И забуду улыбку твою, дорогая...

Но когда ты останешься в мире одна,

Это будет как только ты станешь другая, —

 

Ты поймешь, ты увидишь, ты вскрикнешь тогда.

Ты оплачешь наивную грубость разлуки.

Через годы, пространства и города

Ты невольно протянешь покорные руки.

 

Повторяется все, даже прелесть твоя,

Повторяется все без изъятья на свете.

Возвращается ветер на круги своя...

Я — не ветер!

1—5 июня 1946, п. Рудный

 

Жемчужина

Охрипший Гамлет стонет на подмостках.

Слезами Федра размывает грим.

Мы мучаемся громко и громоздко,

О страсти и о смерти говорим.

 

Мы надеваем тоги и котурны,

Мы трагедийный меряем парик.

Но прерывает слог литературный

Бессмысленный и безнадежный крик.

 

Весь мир кричит. Мычат быки на бойне

И отпевают счастье соловьи.

И все пронзительней и беспокойней

Кричат глаза глубокие твои.

 

Весь мир кричит. Орет матрос со шхуны.

Как барабан, гремит прибой в гранит.

Но устрица на тихом дне лагуны

Дремучее молчание хранит.

 

Она не стонет, не ломает руки,

В соленом синем сумраке, внизу,

Она свои кристаллизует муки

В овальную жемчужную слезу.

 

И я лежу, как устрица, на самом

Холодном, темном и пустынном дне.

Большая жизнь полощет парусами

И плавно проплывает в вышине.

 

Большая жизнь уходит без возврата...

Спокойствие. Не думай. Не дыши.

И плотно створки раковины сжаты

Над плоским телом дремлющей души.

 

Но ты вошла, ничтожная песчинка,

Вонзилась в летаргический покой,

Как шпага в грудь во время поединка,

Направленная опытной рукой.

 

Подобной жгучей и колючей болью

Терзает рак больничную кровать...

Какой дурак посмеет мне любовью

Вот эту вивисекцию назвать!..

 

Кромешной ночью и прозрачным утром,

Среди подводной допотопной мглы,

Я розовым и нежным перламутром

Твои смягчаю острые углы.

 

Я не жалею блеска золотого,

Почти иконописного труда,

И вот уже жемчужина готова,

Как круглая и яркая звезда.

 

Сияешь ты невыразимым светом

И в Млечный Путь уходишь. Уходи.

На все слова я налагаю вето,

На все слова, что у меня в груди.

 

В таких словах и львиный голос Лира,

И тот сорвется, запищит, как чиж...

Ты в волосатых пальцах ювелира,

Ты в чьем-то галстуке уже торчишь.

 

Я, думаешь, ревную? Что ты, что ты,

Ни капельки, совсем наоборот:

Пускай юнец пустой и желторотый

Целует жадно твой карминный рот.

 

Пускай ломает ласковые пальцы.

Ты погибаешь по своей вине,

Ведь жемчуг — это углекислый кальций,

Он тает в кислом молодом вине.

 

Так растворяйся до конца, исчезни

Без вздохов, декламации и драм.

От экзотической моей болезни

Остался только незаживший шрам.

 

Он заживет. И все на свете минет.

Порвутся струны и заглохнет медь.

Но в пыльной раковине на камине

Я буду глухо о тебе шуметь.

Воркута. Июль 1946 г.

 

Прощание

Прощайте, прощайте!.. Беснуется пес на цепи

И фыркают кони. Ворота распахнуты. Трогай.

Цыганскую песню поет колокольчик в степи.

Как в старом романсе, пылит столбовая дорога.

 

Прощайте, прощайте!.. Последний сверлящий свисток.

На грязном перроне отчаянно машут платками.

И поезд, качаясь, уходит на Дальний Восток,

Печально стуча по мостам на Оке и на Каме.

 

Прощайте!.. Исчезли уже берега за кормой.

Над реями трепетно реют красивые флаги.

Прощайте!.. Никто никогда не вернется домой

Из чайных Шанхая, из шумных притонов Малаги.

 

Гремя, как поднос, опрокинулся аэродром,

И Бахом рыдает орган ураганного ветра.

Прощайте!.. Вопрос о прощаньи поставлен ребром:

Разлука на скорости до пятисот километров…

 

Я столько оставил в Париже, в Мадриде, в Москве,

Я в разных подъездах такие давал обещанья,

Я с жизнью прощался на выжженной солнцем траве,

Так что для меня и привычней и проще прощанья!

 

Прощай, дорогая. Бессмысленно смейся. Живи,

Покорно врастая в лубки неуклюжего быта.

Немного горюй о потерянной этой любви,

Как в детстве своем горевала над куклой разбитой.

 

А если я встречусь с тобой и на прежних правах

О прежней любви захочу говорить по привычке, —

Не слушай. Кто знает, что будет заметней в словах:

Большая любовь или очень большие кавычки.

 

Прощай же. Без ветра, без моря, без рельс, без дорог

И даже без слез. Но в стихах этих горьких и строгих

Я громкую гордость бросаю тебе на порог…

Всегда спотыкайся теперь на пороге!

Воркута, 1948

 

*** 

 

[1] Эйснер А. Человек начинается с горя. Стихи разных лет. М., 2005. С. 59.

[2] Там же. С. 60.

[3] Н. А. Еленев (1894—1967) — доктор философии, историк, искусствовед, переводчик, писатель. В эмиграции с 1920 г. в Константинополе, с 1925-го — в Праге.

[4] Николай Павлович Хмелев (1901—1945) — советский актер, театральный режиссер, педагог. Народный артист СССР (1937). Лауреат трех Сталинских премий первой степени.