Всякое познание есть фейерверк слов, которыми я наполняю пустоту, меня окружающую.

А. Белый

 

26 октября 1880 года в Москве родился один из самых оригинальных русских писателей — поэт, романист, критик и теоретик символизма Андрей Белый (настоящее имя — Борис Николаевич Бугаев). Он поражает «парадоксальным сочетанием несочетаемого в одной личности» (А. В. Лавров).

«Фигура Андрея Белого двусмысленна и спорна, — писал Д. П. Святополк-Мирский еще в 1922 году. — Для многих он остается и останется навсегда почти что шутом гороховым, для других он — первое лицо в современной русской литературе, знамя, символ, вождь. Правы и те, и другие. Нельзя не видеть в нем самых несомненных признаков гения, гения в самом строгом и высшем смысле слова. В нем есть подлинное прикосновение к мирам иным, в которых он движется как в привычной атмосфере. В нем есть подлинная творческая сила, создающая новые формы и расширяющая самые грани искусства. <...> В каждой строчке Белого слышна взволнованная косноязычность изнемогающего под бременем недосказанных откровений пророка-поэта. И все-таки — с другой стороны — шут гороховый. Какая-то космическая трагедия в том, что в величайшем гении, данном России, уживаются черты Хлестакова».

 

«Я разрывался меж ними»

Для понимания сложной творческой личности этого писателя нужно обратиться к семейной обстановке, в которой ему пришлось жить. «Трудно найти двух людей столь противоположных, как родители, — писал в своих мемуарах А. Белый. — Физически крепкий, головою ясный отец и мать, страдающая истерией и болезнью чувствительных нервов, периодами вполне больная; доверчивый, как младенец, почтенный муж и преисполненная мнительности, почти еще девочка; рационалист и нечто вовсе иррациональное; сила мысли и ураганы противоречивых чувств, поданных страннейшими выявлениями; безвольный в быте муж науки, бегущий из дома: в университет, в клуб; — и переполняющая весь дом собою, смехом, плачем, музыкой, шалостями и капризами мать. <…> Отец влиял на жизнь мысли во мне; мать — на волю, оказывая давление; а чувствами я разрывался меж ними».

Однако нарисованная Белым картина выглядит чересчур идиллической. Публицист Н. В. Валентинов, одно время тесно с ним общавшийся, свидетельствует: «Рано начавший думать, развиваться, крайне нервный мальчик был раздавлен отношениями между отцом, знаменитым профессором математики, человеком физически здоровым, но уродом, с ненормальной рассеянностью и нелепыми чудачествами, и матерью, красавицей, властной, злой неврастеничкой, заставлявшей всех в доме ходить на цыпочках». Все, что принималось отцом, зло и настойчиво отвергалось матерью, и наоборот. На этой почве вечно происходили дикие домашние сцены, повергавшие в ужас сына. «Я нес, — пишет Белый в своей автобиографии, — мучительный крест ужаса этих жизней». Он жил изо дня в день в ожидании какой-то катастрофы. Он научился притворяться, говорить одно отцу, другое матери, метаться между ними, «взрываться», как мать, и «пороть дичь», как отец, чтобы в конце концов впасть в полную «немоту», в боязнь и неумение вообще что-либо сказать. Его начали считать идиотом.

С годами «немота» прошла, он делается бойким, слишком бойким молодым человеком, но детское ожидание катастрофы глубоко залегло в его душу, и когда позднее юноша Бугаев хватается за книги, его «предчувствие» получает теоретическую, философскую, мистическую санкцию от чтения Апокалипсиса, Ницше и Вл. Соловьева. По требованию отца он поступает на математический факультет, чтобы «быть как отец». Однако не этого требовала его душа. «Апокалиптической мистикой, — поясняет Белый, — я был переполнен до всякого Апокалипсиса». Весной 1900 года происходит встреча Белого с Вл. Соловьевым, потрясшая его: «С этого времени я жил чувством конца, ощущением новой последней эпохи благовествующего христианства».

 

«Гением быть и не мог»

«Главная загадка, сердцевина всего творчества Белого — <...> апокалипсичность его вИдения мира», — пишет Ж. Нива. И это, безусловно, верно. Однако подосновой такого видения является несомненная патология психики (которую с большим или меньшим успехом раскрывали некоторые западные исследователи его творческой биографии). Даже те поклонники Белого, которые отвергают психоанализ, вынуждены признать, что кроме ярко выраженного «Эдипова комплекса» (любви-ненависти к отцу), нашедшего столь яркое воплощение в романе «Петербург», он страдал манией преследования (спорят только о ее степени).

Патологичны были и некоторые черты его характера. Вот свидетельство хорошо знавшей его З. Гиппиус: «Боря Бугаев — воплощенная неверность. Такова его природа», он «не отвечает за себя и свои речи», «до какой степени легки повороты его души». «Вот он говорит, что любит кого-нибудь; с блеском и проникновением рисует он образ этого человека; а я уже знаю, что завтра он его же будет ненавидеть до кровомщения, до желания убить… или написать на него пасквиль; с блеском нарисует его образ темными красками». В то же время, по убеждению Гиппиус, хотя «Б. Бугаев не гений, гением быть и не мог, а какие-то искры гениальности в нем зажигались... Но он всегда оставался их пассивным объектом» (О проблесках гениальности Белого независимо друг от друга писали и многие другие его современники).

Параноидальная атмосфера пронизывает все творчество Белого, начиная с ранней «Третьей симфонии» и сгущаясь в «Петербурге» и в поздних романах. Периодически Белый впадал в состояние полной невменяемости, что, в частности, выражалось в диких танцах, которым он предавался на публике чуть ли не ежедневно во время своего пребывания в Берлине в 1921—1923 гг.

Если З. Гиппиус обоснованно не считала Белого гением, то некоторые писатели признавали его гениальность безоговорочно, указывая на огромное влияние, которое оказало его творчество на многих современников. Но вот вопрос: было ли это влияние столь уж благотворным?

Недостатки Белого-творца бросаются в глаза. О его чрезмерных противоречиях и «недомыслиях» уже шла речь выше. Кроме того, признать Белого гениальным писателем при всех его несомненных дарованиях мешает столь же несомненное отсутствие у него художественного вкуса. Примеры из его стихотворений, где слишком много неудачного, вялого, тягучего, приводить не будем. Сошлемся на авторитет Н. С. Гумилева, который справедливо не считал Белого выдающимся поэтом. По словам литературоведа К. Мочульского, Белый ― «гениальный импровизатор и плохой композитор; стихи его — сложны, нагромождены, но никогда не построены. Отсюда его формальные изыски: звуковая оркестровка, ритмические ходы, перегруженность образами и метафорами; он этими техническими приемами пытается скрыть внутреннюю дисгармонию своей лирики».

Безусловно, Белый-прозаик гораздо сильнее, чем поэт. Так, он мастерски создает атмосферу кошмара в «Серебряном голубе» и особенно в «Петербурге», но она беспросветно патологична, отражая настроение и сознание самого писателя. «…Подлинное местодействие романа — душа некоего не данного в романе лица, переутомленного мозговою работой; а действующие лица — мысленные формы, так сказать, не доплывшие до порога сознания. А быт, „Петербург“, провокация с проходящей где-то на фоне романа революцией — только условное одеяние этих мысленных форм», — писал Белый литературоведу Р. Иванову-Разумнику. (Вероятно, именно потому, что «Петербург», по признанию самого автора, — «мозговая игра», В. Набоков назвал этот роман «дивным полетом воображения» и считал вторым по значению в литературе двадцатого века после «Улисса» Джойса).

Часто в ущерб смыслу Белый смешивал реальность с иллюзиями, дробил сюжетные линии, уделяя основное внимание ритму и звучанию фраз. (С. Я. Маршак остроумно сравнивал чтение ритмизованной прозы А. Белого с хождением по шпалам.)

Но вернемся к затронутому выше вопросу о художественном безвкусии Белого, которое поклонники его творчества оправдывают тем, что оно, выходя за рамки искусства, выполняло не эстетические, а «жизнестроительные» и «теургические» задачи и, следовательно, является неким «сверхискусством», недоступным пониманию профанов. Однако что «жизнестроительного» или «теургического» в таком простеньком и недостойном большого писателя (каковым, несомненно, являлся Белый в своих лучших вещах) приеме, как нарочитое и густое использование диалектизмов?

Даже очень ценивший творчество Белого Р. В. Иванов-Разумник отмечает, что, описывая в романе «Серебряный голубь» «народ», «Андрей Белый употребил для пущего реализма гнетущий по своему безвкусию прием… он пожелал точно „записать“ народный говор — и обратил этим многие диалоги романа в нечто ужасное. „Ефтат, иетта, убек, аслапажденье, абнакнавенна, натапнасть, нивазможна, с флаккам, слапотнава храштанства, сопсвенной“ — это, в конце концов, становится невыносимо, эта безвкусица режет глаз и ухо. Ведь художественное произведение — не диалектологическая запись говора; и записывал автор — грубо, неумело, преувеличенно». Кроме того, критик справедливо отметил раздражающее «желание автора во что бы то ни стало быть остроумным».

 

«Дело не в недоброжелательстве»

Обширное и многогранное литературное наследие Белого хорошо знавший писателя философ Ф. А. Степун делит на три группы (к этим трем можно добавить колоссальное по объему эпистолярное наследие писателя). Первая — научные произведения по истории, литературе и эстетике, которые содержат весьма интересные и нередко очень злые характеристики западноевропейских и русских писателей. Во вторую группу входят его сюрреалистические по духу романы, сборники стихов и чрезвычайно оригинальные «Симфонии». Третья сфера творчества Белого охватывает его автобиографические и мемуарные произведения; все они создавались уже после 1917 года. В своих мемуарах Белый в угоду конъюнктуре лживо изображает свое прошлое «перманентной революцией», бунтом против старого порядка, при этом злобно издеваясь над бывшими друзьями (особенно теми, кто оказался в эмиграции).

Однако суть не только в приспособленчестве писателя. По мнению Степуна, свои описания людей Белый воспринимал не как карикатуры, а как вполне верные портреты. «Дело не в недоброжелательстве к людям и, конечно, не в издевательстве над ними. Дело просто в обреченности Белого видеть мир и людей так, как иной раз по ночам, в особенности в детстве, видятся разбросанные по комнате предметы: круглый абажур лампы, рядом на стуле белье. И вот дух захватывает от страха: в кресле у постели сидит скелет в саване. В Белом и его искусстве ничего не понять, если не понять, что Белый всю жизнь все абажуры видел и изображал в момент их превращения в черепа, а все стулья с брошенным на них бельем — в момент их превращения в саваны», — пишет Степун.

Как уже сказано, проза Белого гораздо значительнее его поэзии, эта проза орнаментальна, что отнюдь не означает витиеватости. Она привлекает внимание читателя к детали, к словам, к их звучанию и ритму. Главными творениями Белого-прозаика являются романы «Серебряный голубь» и «Петербург» и ни на что не похожее и самое оригинальное его произведение — «Котик Летаев». Это «история младенчества» Бориса Бугаева, которая начинается с его воспоминаний о жизни в материнской утробе. Оба вышеупомянутых романа объединяет одна тема — философия русской истории: тема «Серебряного голубя» — противостояние Востока и Запада, тема «Петербурга» — их совпадения.

 

«И что-то в горле у меня сжимается от умиления»

Герой романа «Серебряный голубь» — молодой интеллигент Петр Дарьяльский, бросает нежную невесту Катю, зачарованный рябой бабой Матреной, женой деревенского сектанта столяра Кудеярова (кстати, в этом образе главаря злодейской секты есть черты друзей-врагов Белого — Мережковского и Блока). Дарьяльский хочет слиться с народной жизнью, войти в неизреченные ее глубины. О некоем синтезе думают и сектанты-«голуби», ближе всего напоминающие хлыстов. Они хотят, чтобы от Дарьяльского и Матрены родился какой-то новый бог, и этот мистический роман культуры и стихии кончается тем, что Петра убивают. «Народ — это бездна, грозящая конечной гибелью. Так надо понимать „Серебряный голубь”, — пишет культуролог Б. М. Парамонов. — Значение романа современники увидели в том, что в нем художественно исследуется привычная в России народническая тема — тема греха перед народом и вины перед ним. Но в новом религиозном ключе. Лучше всего написал об этом Николай Бердяев в статье „Русский соблазн“. Интеллигенты нового мистического образца ищут в народе не истинной революционности, а истинной мистичности. Надеются получить от народа не социальную правду, а религиозный свет. Но психологическое отношение к народу остается таким же, каким было раньше. Та же жажда отдаться народу, та же неспособность к мужественной солнечности, к овладению стихией, к внесению в нее смысла. Сам Белый не в силах овладеть мистической стихией России мужественным началом Логоса. Он во власти женственной стихии народной, соблазнен ею и отдается ей. Белый — стихийный народник, вечно соблазненный Матреной, полями, оврагами и трактирами, вечно жаждущий раствориться в русской стихии. Но чем меньше в нем логоса, тем больше хочет он подменить логос суррогатами: критической гносеологией, методологией западной культуры. Там ищет он мужественной дисциплины, оформляющей хаос русской мистической стихии, предотвращающей распад и провал. Чем более соблазняет его Матрена, тем более тянет его раствориться в мистической стихии России с ее жутким и темным хаосом, тем более поклоняется он гносеологии, методологии, научному критицизму. В критической методологии и гносеологии так же мало логоса, как и в Матрене, и в Кудеярове, и нет такой методологии, с помощью которой можно было бы овладеть Матреной».

Позднее Белый утверждал, что в «Серебряном голубе» он предвещающе описал явление Распутина, феномен распутинщины, а о своем «Петербурге» говорил как о революционном романе, с темой конца петербургского периода русской истории. «Но „Петербург“ так же двусмыслен, как и „Серебряный голубь“, — отмечает Парамонов. — В нем воплощенная воля Петра предстает безжизненной геометрией не только города, но и людей, в нем обитающих». Проза Белого, как и его стихи, про некое апокалиптическое пророчество о гибели России:

 

Где в душу мне смотрят из ночи,

Поднявшись над сенью бугров,

Жестокие желтые очи

Безумных твоих кабаков, —

 

Туда, где смертей и болезней,

Лихая прошла колея, —

Исчезни в пространство, исчезни,

Россия, Россия моя!

 

И тот самый Андрей Белый, написавший одну Россию, темную, в 1908 году («Отчаянье»), пишет другую, светлую, в конце 1917 года («Родина»):

И ты, огневая стихия,

Безумствуй, сжигая меня,

Россия, Россия, Россия —

Мессия грядущего дня!

 

И совсем вскоре в поэме «Христос воскрес» (апрель 1918):

Вижу явственно я:

Россия, Моя, —

Богоносица,

Побеждающая Змия…

Народы,

Населяющие Тебя,

Из дыма

Простерли

Длани

В Твои пространства, —

Преисполненные пения

И огня

Слетающего Серафима.

И что-то в горле

У меня

Сжимается от умиления.

Эта неудачная и не имевшая успеха поэма была «столь ужасна по кощунству, что никакие блоковские красноармейцы (намек на поэму «Двенадцать». — И. Ш.) в сравнение с ней идти не могли» (З. Гиппиус).

 

«Мост между сиюминутностью и вечностью»

«Вся деятельность моя пропечатана черным по белому, в слове одном — вся она: „символизм“ это слово», — утверждал Белый. Символизм, по его мнению, — это искусство, «преобразующее» весь мир, благодаря заложенной в нем творческой силе, вдохновляемой религией, ибо в искусстве «скрыта религиозная сущность». Белый здесь опирался на теорию Вл. Соловьева, видевшего в искусстве «общение с высшим миром путем внутренней творческой деятельности». «Искусство должно быть силою, перерождающей весь человеческий мир».

Возможность перерождения и миропреобразования Белый ставил в зависимость от двух условий — величия, мощности, пламенности истинного религиозного чувства, отражающего веления высшего мира, и деятельности передающих эти веления теургов. Теургическое творчество определяет истинную сущность символизма как мировоззрения и искусства. Теурги творят слова, а словотворчество есть творчество нового мира. Белый в качестве примера теургического слова ссылался на слова Христа, которые обладали такой силой, что были способны производить чудеса и воскрешать мертвых.

Белый полагал, что его синтетическая теория символизма сможет вывести литератора из художественных тупиков, освободить русского человека из одолевающих его жизненных противоречий. В отличие от «реалистического» символизма (Вяч. Иванова), основанного на признании объективной божественной первоосновы бытия, символизм Белого был субъективистским. Свою теорию символизма не как эстетику, но как миропонимание Белый пытался построить на основе прежде всего глубочайшей интроспекции. «Я, я, я, я, я — прогремело по всем вселенным». Эти слова, прозвучавшие в одном из произведений Белого, можно поставить эпиграфом ко всему его творчеству.

Для Белого символизм был «мостом между сиюминутностью и вечностью, между прошедшим и грядущим, между бессознательным и тем, что он называл надсознательным» (Ж. Нива). Однако символ, по Белому, выражается не только в слове. Жесты, повседневные действия, поступки (в которых Белый прозревал поступь), походка, пляска бытия — Белый видел символы во всем. Он утверждал, что даже его «путь в революции» объясним тем, что он символист.

 

«Суждения Белого — это правда мгновения»

Называя себя «психологом-палеонтологом», Белый очень много писал на философские темы, причем отнюдь не только об эстетике символизма. Некоторые поклонники писателя даже провозглашают его великим философом. Но вот суждение о нем как о мыслителе С. А. Левицкого: «Из сотен страниц, написанных Белым на философские темы, большинство представляет собой поток недовыношенных и недорожденных мыслей». В то же время этот видный философ Русского Зарубежья признает, что «в философских статьях Белого попадаются вдохновенные отрывки, блестящие формулировки, показывающие, что Белый обладал несомненной философской интуицией».

По мнению Вяч. Иванова, «Белый — колоссальнейший ум, но он безумец, и он имеет еще несчастное свойство все, что говорит и пишет, сейчас же печатать. Суждения Белого — это правда мгновения, и оттого так много в них всяких противоречий».

Ф. А. Степун писал: «Более изменчивое и неустойчивое сознание мне в жизни не встречалось. Чего только Белый за свою слишком рано угасшую жизнь не утверждал как истину, чему только не изменял».

Можно привести и такое свидетельство: «В голове его всегда бурлили мысли. Белый один из плодовитейших писателей, и творчество ему давалось тем легче, что пред ним никогда не ставился вопрос о согласовании того, что он пишет, с уже им написанным. Он просто отбрасывал ранее сказанное и, не оглядываясь на думы вчерашнего дня, шел дальше. Иногда он признавался: да, у меня есть двойственность, я ведь „натаскан“ на нее с детства, когда принуждался говорить „одно папочке, а другое мамочке“». «Я часто перевираю себя», «кажусь изменчивым, хамелеоном, неверным», — относясь к своему «хамелеонству» как к явлению должному. Улыбаясь, он говорил: «Но ведь я же живой человек. Не окаменелость. Мысли мои не застывшая лава, а живая струя. Не могу, даже если бы захотел, запереть мое мыслетворчество в ящик или тюремную камеру». Но чаще он приходил в гнев, слыша указания на противоречия: «Я никогда себе не противоречу, есть лишь разный подход к разным граням вопроса»» (Н. В. Валентинов).

Одним из самых значительных событий в духовной жизни Белого была встреча в 1912 году с Рудольфом Штейнером и приобщение к его антропософии. Это учение прекрасно отвечало синкретическому духу и душевной взволнованности эпохи модерна. Почему оно и привлекло к себе внимание таких выдающихся деятелей русской культуры, как поэт М. Волошин, художник В. Кандинский, актер и режиссер М. Чехов, композитор Р. Глиэр.

Антропософия, учение о человеке как духовной личности, была создана Штейнером на основе теософии — учения о божественной мудрости, как определила теософию ее создательница Е. П. Блаватская. Фундаментом обоих учений является подчинение человеком своей физической природы целям духовного совершенствования. Антропософия во многом была созвучна духовным поискам Белого, но главное — она давала писателю столь необходимую ему духовную дисциплину. Поскольку для Белого революция политическая была только отражением революции духовной, после 1917 года он живо пропагандировал учение Штейнера в своих лекциях, будучи уверен в том, что антропософии предстояло сыграть большую культурную и общественную роль в новой России. Характерно, что со временем Белый увидел в Штейнере не Учителя, а врага и люто его возненавидел.

В связи с философией Белого встает вопрос о его отношении к религии. «Подобно большинству романтиков, он невысоко ценил церковное, традиционное христианство, но, подобно некоторым гностикам, верил в грядущее Откровение Святого Духа», — пишет С. А. Левицкий. Б. К. Зайцев в своем очерке о Белом говорит, что однажды встречал с ним пасхальную заутреню в маленькой церковке Константина и Елены в Кремле. Зайцев не указывает, когда это было. В 1907 и 1908 годы, свидетельствует Валентинов, Белый в церковь не ходил и крайне отрицательно относился к тому, что называл «правительственной церковью», «синодальщиной». По мнению Белого, деревенский причт морально разложен, лишен настоящей, глубокой веры, способен только «жить и жрать». Под влиянием таких мыслей Белый написал стихотворение «Веселье на Руси»:

Дьякон, писарь, поп, дьячок

Повалили на лужок.

Эх —

Людям грех!

Эх — курам смех!

 

Что там думать, что там ждать:

Дунуть, плюнуть — наплевать:

Наплевать да растоптать:

Веселиться, пить да жрать. <…>

Очень возможно, что это стихотворение повлияло на Блока, когда он писал свою поэму «Двенадцать», которая, в свою очередь, послужила стимулом и образцом для написания А. Белым еще более неудачной поэмы «Христос воскрес».

В начале 1919 года Белый получил «сражающее письмо» от своей жены Аси Тургеневой, в котором она писала, что с их совместной жизнью покончено. И он в очередной раз впадает в глубокую депрессию.

К концу 1920 года «розовая романтика» в отношении к революции прошла у Белого почти бесследно, но не исчезла его навязчивая идея уехать за границу к Асе. Он постоянно хлопотал об отъезде и наконец 20 октября 1921 года выехал из Москвы. В Берлине Белый завершил «Записки чудака», по словам К. Мочульского, «самую невероятную из своих книг» — «произведение явно патологическое», в котором «столько сумбура, бреда, крика и безумия, столько раздражающей претенциозности и мучительных вывертов, что разобраться в них нелегко». Но сам Белый писал: «Сквозь отвращение к „книге“ люблю я „Записки“, как правду болезни моей, от которой свободен я ныне».

Несмотря на интенсивную творческую и издательскую деятельность (выходит из печати 16 его произведений), к началу 1923 года Белый оказался в духовном тупике (вернуть жену ему не удалось, эмиграция оказалась ему столь же чужда, как и большевики). В эту «самую опасную минуту прострации» к нему приехала (с разрешения Менжинского, заместителя председателя ОГПУ Дзержинского ) его знакомая антропософка К. Н. Васильева (впоследствии ставшая его женой) и уговорила вернуться в Советский Союз.

 

«Я вернулся в свою „могилу“»

Вернувшись в Москву в конце октября 1923 года, Белый оказался отчужден от литературной жизни, что в значительной степени было обусловлено резко отрицательной оценкой, вынесенной ему Троцким: «Белый — покойник, и ни в каком духе он не воскреснет». В 1928 году Белый писал: «Я вернулся в свою „могилу“ <…> в которую меня уложил Троцкий, за ним последователи Троцкого, за ними все критики и все „истинно живые“ писатели <…> журналы — закрыты для меня; издательства — закрыты для меня; был момент, когда мелькнула странная картина меня, стоящего на Арбате... с протянутой рукою: „Подайте бывшему писателю“».

Конечно, несмотря на то, что литературные возможности Белого были ограничены после возвращения в Москву, свое положение он утрирует. Публикуются его статьи и книги, в частности роман «Москва» — «зловещая буффонада, словесное кликушество, кошмар, растянутый на два тома. Свои патологические инстинкты, нашедшие наконец свободное выражение в этой книге, Белый старается оправдать идейно: он обличает разложившийся капиталистический мир» (К. Мочульский). Тем не менее Белый остро ощущал свою «периферийность» в советском литературном процессе». В письме к Сталину он жаловался: «...деятельность литератора становится мне подчас невозможной; и на склоне лет подымается вопрос об отыскании себе какой-нибудь иной деятельности, ибо каждая моя новая работа требует с моей стороны вот уже скоро десять лет постоянных оправданий и усилий ее провести; каждая моя книга проходит через ряд зацепок, обескураживающих тем более, что участие мне в журналах почти преграждено; на мою долю выпадает писание толстых книг (до 30 печатных листов), требующих огромных усилий; а они лежат чуть ли не года до выхода в свет, что ставит в весьма трудное и моральное и материальное положение; нервы истрепаны, здоровье расстроено, прежних физических сил уже нет и не может быть».

В 1931 — 1933 гг. проволочки возникли с романом «Маски» и со вторым томом воспоминаний «Начало века». А когда этот том наконец вышел в ноябре 1933 года, ему была предпослана статья Л. Б. Каменева, характеризующая всю литературную деятельность Белого как «трагикомедию», разыгранную «на самых затхлых задворках истории, культуры и литературы». Ознакомившись с этим предисловием, уже больной Белый пришел в такое негодование, что слег и вскоре скончался.

Несмотря на несомненную «буржуазность» Белого, в главных советских газетах появились отклики на его кончину, которые не могли быть опубликованы без «высочайшей» санкции. (Кстати, в личной библиотеке Сталина были книги Белого с его дарственными надписями Вождю). Так, в некрологе в газете «Известия» за 9 января 1934 года, подписанном Б. Л. Пастернаком, Б. А. Пильняком и Г. А. Санниковым, сообщалось: «8 января, в 12 ч. 30 мин. дня, умер от артериосклероза Андрей Белый, замечательнейший писатель нашего века, имя которого в истории станет рядом с именами классиков не только русских, но и мировых. Имя каждого гения всегда отмечено созданием своей школы. Творчество Андрея Белого — не только гениальный вклад как в русскую, так и в мировую литературу, он — создатель громадной литературной школы <…>».

 

***

Литература

Белый А. Петербург; Москва: В 2 т. Тула, 1989.

Белый А. На рубеже двух столетий: Воспоминания: В 3 кн. М., 1989—1990.

Белый А. Симфонии. Л., 1991.

Белый А. Критика, эстетика, теория символизма: В 2 т. М., 1994.

Белый А. Собр. соч.: Стихотворения и поэмы. М., 1994.

Белый А. Собр. соч.: Символизм как миропонимание. М., 1994.

Белый А. Собр. соч.: Серебряный голубь. Рассказы. М., 1995.

Белый А. Собр. соч.: Воспоминания о Блоке. М., 1995.

Белый А. Собр. соч.: Котик Летаев. Крещеный китаец. Записки чудака. М., 1997.

Блок А., Белый А. Переписка. М., 2001.

Белый А. Автобиографические своды. Материал к биографии. Ракурс к дневнику. М., 2016.

Белый А. и Метнер Э. Переписка. 1902—1915. М., 2017.

Белый А. История становления самосознающей души: в 2 кн. М., 2020 — 2024.

Белый А. Pro et contra. СПб., 2004.

Бугаева К. Н. Воспоминания об Андрее Белом. СПб., 2001.

Воспоминания об Андрее Белом. М., 1995.

Демин В. Н. Андрей Белый. М., 2007.

Долгополов Л. К. Андрей Белый и его роман «Петербург». Л., 1988.

Лавров А. В. Андрей Белый в 1900-е годы: Жизнь и литературная деятельность. М., 1995.

Мочульский К. В. Андрей Белый. М., 1997.

Полянская М. Foxtrot белого рыцаря. Андрей Белый в Берлине. СПб., 2009.

Смерть Андрея Белого (1880—1934): Сб. статей и материалов, документы, некрологи и письма, дневники, посвящения, портреты М., 2013.

Спивак М. Андрей Белый — мистик и советский писатель. М., 2006.