Окончание, начало см. РС № 9/2025

 

«Ужели хочет он изгнать все легкое и веселое из области поэзии?»

Начало эпистолярному общению двух поэтов положило приведенное в первой части нашей статьи письмо Рылеева от 5—7 января 1825 года.

В ответном письме от 25 января 1825 года Пушкин с благодарностью принимает предложенную Рылеевым дружбу, надеется на его одобрение «Цыган», но основное внимание обращает на критическое высказывание Бестужева по поводу главы первой «Евгения Онегина». Бестужев, как и Рылеев, ожидавший от Пушкина произведений на общественно значимые, с их точки зрения, темы, посчитал изображение светской жизни в пушкинском романе легковесным, не отвечающим масштабу его дарования. Пушкин, конечно, не мог эту критику принять:

 

Благодарю тебя за ты и за письмо. Пущин привезет тебе отрывок из моих «Цыганов»[1]. Желаю, чтоб они тебе понравились. <…> Бестужев пишет мне много об «Онегине»^[2] — скажи ему, что он не прав: ужели хочет он изгнать все легкое и веселое из области поэзии? куда же денутся сатиры и комедии? следственно должно будет уничтожить и «Orlando furioso» (неистовый Ролланд. — франц.), и «Гудибраса», и «Pucelle» («Девственницу». — франц.), и «Вер-Вера», и «Ренике-фукс», и лучшую часть «Душеньки», и сказки Лафонтена, и басни Крылова etc. etc. etc. etc. etc... Это немного строго. Картины светской жизни также входят в область поэзии (13, 134).

 

В уже частично процитированном выше совместном с Бестужевым письме от 12 февраля 1825 года Рылеев соглашается будто бы с возражением Пушкина на критику Бестужеву, но, как говорится, заходит с другой стороны, ставя романтические поэмы Пушкина выше главы первой «Евгения Онегина»:

 

Благодарю тебя, милый Поэт, за отрывок из «Цыган» и за письмо; первый прелестен, второе мило. Разделяю твое мнение, что картины светской жизни входят в область поэзии. Да если б и не входили, ты с своим чертовским дарованием втолкнул бы их насильно туда. Когда Бестужев писал к тебе последнее письмо, я еще не читал вполне первой песни «Онегина». Теперь я слышал всю: она прекрасна; ты схватил все, что только подобный предмет представляет. Но «Онегин», сужу по первой песни, ниже и «Бахчисарайского фонтана», и «Кавказского пленника» (13, 141).

 

При этом критические замечания высказывались и о поэме «Цыганы». В письме от конца апреля 1825 года Рылеев, рассказывая о посещении П. А. Плетнева^[3] и встрече у него с братом Пушкина и В. К. Кюхельбекером^[4], восхищается стихами Пушкина из «Подражаний Корану» и «Цыганами», но делает замечание по поводу занятий Алеко, не соответствующих, по его мнению, замыслу поэмы:

 

…Лев^[5] прочитал нам несколько новых твоих стихотворений. Они прелестны; особенно отрывки из Алкорана. Страшный суд ужасен! Стихи

И брат от брата побежит,

И сын от матери отпрянет

превосходны. После прочитаны были твои «Цыгане». Можешь себе представить, что делалось с Кюхельбекером. Что за прелестный человек этот Кюхельбекер. Как он любит тебя! Как он молод и свеж!^[6] — «Цыган» слышал я четвертый раз и всегда с новым, с живейшим наслаждением. Я подыскивался, чтоб привязаться к чему-нибудь и вот что нашел, что характер Алеко несколько унижен. Зачем водит он медведя и сбирает вольную дань? Не лучше ли б было сделать его кузнецом. Ты видишь, что я придираюсь, а знаешь почему и зачем? Потому, что сужу поэму Александра Пушкина, за тем, что желаю от него совершенства. Насчет слога, кроме небрежного начала, мне не нравится слово: рек. Кажется, оно несвойственно поэме; оно принадлежит исключительно лирическому слогу. Вот все, что я придумал. Ах, если бы ты ко мне был так же строг; как бы я был благодарен тебе. Прощай, обнимаю тебя, а ты обними Дельвига^[7] (13, 168—169).

 

Что можно сказать по этому поводу: конечно, «Подражания Корану» тематически ближе к декабристской поэзии^[8], чем «Цыганы» и «Евгений Онегин», а замечание Рылеева по поводу «Цыган» Пушкин вспомнит через пять лет в статье «Опровержение на критики» (1830) и ответит довольно едко:

 

Покойный Рылеев негодовал, зачем Алеко водит медведя и еще собирает деньги с глазеющей публики. <…> Рылеев просил меня сделать из Алеко хоть кузнеца, что было бы не в пример благороднее. Всего бы лучше сделать из него чиновника 8 класса или помещика, а не цыгана. В таком случае, правда, не было бы и всей поэмы… (11, 153).

 

Но критика главы первой «Евгения Онегина» была продолжена Бестужевым в письме от 9 марта 1825 года. Пушкинское повествование, по его мнению, не выявляет «резкие черты светского общества», не «колеблет душу», не «возвышает ее», «не трогает русское сердце», кроме того Бестужев пеняет Пушкину на отсутствие сатиры в духе Байрона в «Дон Жуане»^[9]:

 

Нет, Пушкин, нет, никогда не соглашусь, что поэма заключается в предмете, а не в исполнении! — Что свет можно описывать в поэтических формах — это несомненно, но дал ли ты «Онегину» поэтические формы, кроме стихов? поставил ли ты его в контраст со светом, чтобы в резком злословии показать его резкие черты? — Я вижу франта, который душой и телом предан моде — вижу человека, которых тысячи встречаю наяву, ибо самая холодность и мизантропия и странность теперь в числе туалетных приборов. Конечно, многие картины прелестны, — но они не полны, ты схватил петербургской свет, но не проник в него. Прочти Байрона; он, не знавши нашего Петербурга, описал его схоже — там, где касалось до глубокого познания людей. У него даже притворное пустословие скрывает в себе замечания философские, а про сатиру и говорить нечего. Я не знаю человека, который бы лучше его, портретнее его очеркивал характеры, схватывал в них новые проблески страстей и страстишек. И как зла, и как свежа его сатира! Не думай однако ж, что мне не нравится твой «Онегин», напротив. Вся ее мечтательная часть прелестна, но в этой части я не вижу уже «Онегина», а только тебя. Не отсоветываю даже писать в этом роде, ибо он должен нравиться массе публики, — но желал бы только, чтоб ты разуверился в превосходстве его над другими. Впрочем мое мнение не аксиома, но я невольно отдаю преимущество тому, что колеблет душу, что ее возвышает, что трогает русское сердце; а мало ли таких предметов — и они ждут тебя! (13, 149).

 

Пушкин отвечает на критику Бестужева в письме от 24 марта 1825 года и предлагает закончить не представляющую для него, судя по всему, интереса полемику, свидетельствующую о полном расхождении во взглядах на поэзию:

 

Твое письмо очень умно, но все-таки ты не прав, все-таки ты смотришь на «Онегина» не с той точки, все-таки он лучшее произведение мое. Ты сравниваешь первую главу с «Дон Жуаном». — Никто более меня не уважает «Дон Жуана» (первые 5 пес., других не читал), но в нем ничего нет общего с «Онегиным». Ты говоришь о сатире англичанина Байрона и сравниваешь ее с моею, и требуешь от меня таковой же! Нет, моя душа, многого хочешь. Где у меня сатира? о ней и помину нет в «Евгении Онегине». У меня бы затрещала набережная, если б коснулся я сатире. Самое слово сатирический не должно бы находиться в предисловии. Дождись других песен.... Ах! Если б заманить тебя в Михайловское!.. ты увидишь, что если уж и сравнивать «Онегина» с «Дон Жуаном», то разве в одном отношении: кто милее и прелестнее (gracieuse) Татьяна или Юлия? 1-ая песнь просто быстрое введение, и я им доволен (что очень редко со мною случается). Сим заключаю полемику нашу (13, 155).

 

«Если кто пишет стихи, то прежде всего должен быть поэтом»

Суть расхождения Пушкина с писателями-декабристами во взгляде, как уже указано, на цели и назначение поэзии. Они хотели бы от него: Бестужев — «колебать душу», «трогать русское сердце» не картинами светской жизни (как в главе первой «Евгения Онегина»), а предметами более важными в общественном плане; Рылеев — разработки исторических тем, связанных с «последними вспышками русской свободы»^[10]. То есть они хотели, чтобы творчество Пушкина стало более актуальным в политическом смысле и тем самым публикации Пушкина в открытой печати и в списках содействовали бы их тайной политической работе.

Пушкину, переосмыслявшему во время Михайловской ссылки жизненный и творческий путь, советы по поводу выбора поэтических тем должны были представляться странными и неуместными: он работал в это время над «Борисом Годуновым», главами «Онегина» (третьей и четвертой), а еще через год появился «Пророк», после которого, по известному определению Владислава Ходасевича^[11], вся русская литература воспринимается стоящей «на крови и пророчестве». Все перечисленное справедливо относится к вершинным достижениям пушкинского творческого гения. Глубина постижения русской истории, течения современной ему городской и сельской жизни, пророческого назначения поэтического дара, явленные в перечисленных творениях, сделали Пушкина национальным поэтом. Рылееву и Бестужеву, предлагавшим Пушкину набор тем и объектов для изображения и всерьез озабоченным его творческим развитием, упомянутые поэтические свершения их гениального современника, к сожалению, еще не были известны. Как знать, быть может, они повлияли бы и на их собственные творческие устремления и политические позиции.

Но Рылеев в письме от 25 марта 1825 года продолжает интересоваться планами Пушкина и задает несколько вопросов (оставшихся нам неизвестными), а в преддверии подготавливаемых декабристами событий собирается вместе с Бестужевым навестить его в Михайловском с намерением, как можно предположить, воодушевить его на более актуальные, с их точки зрения, поэтические свершения:

 

Не пишешь ли ты еще чего? Что твои записки? Чем ты занимаешься в праздное время? Мы с Бестужевым намереваемся летом проведать тебя: будет ли это кстати? Вот тебе несколько вопросов, на которые буду ожидать ответа (13, 157).

 

А в письме от 20 ноября (около) 1825 года Рылеев, исходя из своей общественной позиции, прямо призывает Пушкина быть не просто поэтом, но при этом и гражданином:

 

На тебя устремлены глаза России; тебя любят, тебе верят, тебе подражают. Будь Поэт и гражданин (13, 242).

 

Призыв Рылеева есть дословное повторение завершающего стиха из посвящения поэмы «Войнаровский» А. А. Бестужеву:

 

Прими ж плоды трудов моих,

Плоды беспечного досуга;

Я знаю, друг, ты примешь их

Со всей заботливостью друга.

Как Аполлонов строгий сын,

Ты не увидишь в них искусства:

Зато найдешь живые чувства, —

Я не Поэт, а Гражданин (курсив мой. — В. Е.).

 

Эта декларация являлась для Пушкина едва ли не пародийной, что невольно сказалось в письме к Вяземскому от 10 августа 1825 года по поводу его эпиграммы на П. П. Свиньина,^[12] с пародирующей пафос Рылеева концовкой. Пушкин даже берется отредактировать ее[13].

По воспоминанию Вяземского, Пушкин «очень смеялся над этим стихом Рылеева. Несмотря на свой либерализм, он говорил, что если кто пишет стихи, то прежде всего должен быть поэтом; если же хочет просто гражданствоватъ, то пиши прозою»^[14].

 

«Дух нашей словесности отчасти зависит от состояния писателей»

Возникали еще и другие расхождения с Рылеевым (назовем это несоответствием жизненных ситуаций): Рылееву, находящемуся на свободе, скучно в Петербурге — Пушкину скучно в ссылке, но понятно, что природа скуки у Пушкина совершенно иная. Вот Рылеев в письме от 12 мая 1825 года сообщает ссыльному Пушкину:

 

Петербург тошен для меня; он студит вдохновение: душа рвется в степи; там ей просторнее, там только могу я сделать что-либо достойное века нашего, но как бы назло железные обстоятельства приковывают меня к Петербургу (13, 173).

 

Пушкин в письме от второй половины мая 1825 отвечает деликатно:

 

Тебе скучно в Петербурге, а мне скучно в деревне. Скука есть одна из принадлежностей мыслящего существа. Как быть (13, 176).

 

Далее Рылеев в письме от первой половины июня 1825 года порицает Пушкина, гордящегося именами своих предков, которые вписаны в историю России^[15], за смешной, по его мнению, аристократизм:

 

Ты сделался аристократом; это меня рассмешило. Тебе ли чваниться пятисотлетним дворянством? И тут вижу маленькое подражание Байрону. Будь, ради бога, Пушкиным. Ты сам по себе молодец (13, 183).

 

Пушкин собрался ответить Рылееву во второй половине июня — августе 1825 года, но нам неизвестно, ответил ли. До нас дошел лишь черновик письма, где указывается на сословное отличие русских писателей-дворян от общественного положения европейских писателей-разночинцев:

 

Ты сердишься за то, что я чванюсь 600 летним дворянством (NB. мое дворянство старее). Как же ты не видишь, что дух нашей словесности отчасти зависит от состояния писателей? Мы не можем подносить наших сочинений вельможам, ибо по своему рождению почитаем себя равными им. Отселе гордость etc. Не должно русских писателей судить, как иноземных. Там пишут для денег, а у нас (кроме меня) из тщеславия. Там стихами живут, а у нас граф Хвостов прожился на них. Там есть нечего, так пиши книгу, а у нас есть нечего, служи, да не сочиняй.

 

Интересна в этой связи просьба Пушкина к брату (письмо от конца января — первой половины февраля 1825 года) предложить Рылееву упомянуть их предка Абрама Петровича Ганнибала в «Войнаровском»:

 

Присоветуй Рылееву в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы (13, 143).

 

Отмеченные выше принципиальные расхождения между Пушкиным и Рылеевым во взглядах на назначение поэзии, а также и упомянутые здесь частные расхождения по вопросам менее значимым свидетельствуют, несмотря на товарищеские отношения, об отсутствии идейной близости Пушкина с декабристами, которая так навязчиво провозглашалась порою в отечественном пушкиноведении.

 

«Иль быть повешен, как Рылеев»

Пушкин с тревогой следил за судьбой арестованных по делу о декабрьском восстании 1825 года, надеясь на смягчение их участи новым императором.

Так, в письме П. А. Плетневу от января (не позднее 25) 1826 года он сообщает:

 

…неизвестность о людях, с которыми находился в короткой связи, меня мучит. Надеюсь для них на милость царскую (13, 256).

 

Но надежды не оправдались. Рылеев был казнен 13 июля 1826 года в числе пяти заговорщиков^[16], поставленных судом вне разрядов. В том же году (не позднее 22 ноября) это событие найдет отражение в пропущенной по цензурным соображениям строфе XXXVIII главы шестой «Евгения Онегина», связанной со смертью Ленского:

 

Исполня жизнь свою отравой,

Не сделав многого добра,

Увы, он мог бессмертной славой

Газет наполнить нумера.

Уча людей, мороча братий

При громе плесков иль проклятий,

Он совершить мог грозный путь,

Дабы последний раз дохнуть

В виду торжественных трофеев,

Как наш Кутузов иль Нельсон,

Иль в ссылке, как Наполеон,

Иль быть повешен, как Рылеев.

 

Таким образом, Рылеев упомянут Пушкиным среди несомненно великих исторических деятелей, но не среди поэтов.

 

 

 

[1] Отрывок из «Цыган» Пушкин передал с Пущиным, приезжавшим к нему в Михайловское 11 января 1825 г.

[2] Эти письма не дошли до нас, но есть более позднее письмо Бестужева от 9 марта 1825 г. с критикой первой главы «Евгения Онегина» (см. ниже).

[3] Плетнев Петр Александрович (1792—1865) — поэт, литературный критик, друг Пушкина.

[4] Кюхельбекер Вильгельм Карлович (1797—1846) — поэт, литературный критик, лицейский товарищ Пушкина, декабрист, приговоренный за участие в восстании к каторжным работам.

[5] Брат Пушкина.

[6] Реминисценция из пушкинских «Цыган».

[7] Дельвиг Антон Антонович (1798—1831) — поэт пушкинского круга, литературный критик, издатель альманаха «Северные цветы» и «Литературной газеты», лицейский товарищ и один из ближайших друзей Пушкина; посетил Пушкина в Михайловском в 1825 г. (между 8 и 18 апреля).

[8] Особенно стихи «И брат от брата побежит», «А малодушным посмеянье», «Восстань, боязливый», «Блаженны падшие в сраженье» — последний интересно сравнить со стихом из «Памятника»: «И милость к падшим призывал».

[9] Романтическая поэма Байрона, осталась незавершенной, публиковалась с 1819 по 1824 гг.

[10] См. выше письмо Рылеева от 5—7 января 1825 г., с которого началась переписка.

[11] Ходасевич Владислав Фелицианович (1886—1939) — поэт, литературный критик, цит. по: Собр. соч. в 4 томах, М., 1996. Т. 1. С. 490.

[12] Свиньин Павел Петрович (1787—1839) — писатель, издатель журнала «Отечественные записки».

[13] Причиной для эпиграммы послужила статья Свиньина «Поездка в Грузино», проникнутая лестью в адрес владельца имения всевластного А. А. Аракчеева. В результате предложенной Пушкиным правки эпиграмма Вяземского получила следующий вид:

Что пользы, — говорит расчетливый Свиньин —

 Нам кланяться развалинам бесплодным

 Пальмиры древней иль Афин?

Нет, лучше в Грузино пойду путем доходным:

Там, кланяясь, могу я выкланяться в чин.

Оставим славы дым поэтам сумасбродным:

 Я не поэт, а дворянин! (курсив мой. — В. Е.).

А заключает Пушкин свое письмо следующим примечательным для нас пассажем, приписанным Дельвигу, строго разграничивающим поэзию и общественную (политическую) деятельность:

«… главная прелесть: Я не поэт, а дворянин! и еще прелестнее после посвящения „Войнаровского“ — на которое мой Дельвиг уморительно сердится» (13, 204).

[14] Пушкин. Письма. Под редакцией Б. Л. Модзалевского. М.-Л., 1926. Т. 1. С. 484.

[15] Сам Рылеев являлся потомком известного, хотя и не столь древнего, как у Пушкина, рода, возникновение которого можно отнести ко второй половине XVI века. Известны предположения, что предки Рылеева были среди опричников Ивана Грозного, хотя никаких документальных подтверждений тому нет. Доподлинно же известно, что один из Рылеевых был при Екатерине II обер-полицмейстером Петербурга. Возможно, в определенном смысле Рылеев искупил собственной судьбой государственную благонадежность некоторых представителей фамилии.

[16] Казнены были П. И. Пестель (1793—1826), К. Ф. Рылеев (1795—1826), С. И. Муравьев-Апостол (1795—1826), М. П. Бестужев-Рюмин (1801—1826), П. Г. Каховский (1797—1826).