Такая прогулка — это и путешествие по русской истории: мимо безликих и как будто вечно полупустых брежневских и сталинских административных зданий, рядом с чудным растреллиевским собором и монастырскими / архивными постройками и, конечно же, вдоль самого Смольного — института благородных девиц, то бишь штаба революции, ну и заодно «гнезда» Владимира Путина как политика. Сто лет тому назад, в годы нэпа, популярный прозаик Борис Пильняк (да и не он один) очень увлекался такими яркими парадоксами-перекличками новейших и старинных времен.

Книга петербургского (до весны 2022 года) журналиста Сергея Шелина «Занимательная Россия: 228 ответов» вышла в эмигрантском издании «Freedom Letters» совсем недавно — но через советское время смело заглядывает в давнее допетровское прошлое. Птичья отсылка насчет путинского гнезда тоже оказывается кстати: на двух сторонах обложки тонкой книжки в 150 страниц живые и яркие картинки художницы Марины Колдобской обыгрывают и советский герб (только вместо земного шара — внушительная черная граната), и двуглавого орла, который оказывается тут гибридом сказочного медведя и красного петуха. С испуга Путина от медийно фиксированной гибели бывшего ливийского лидера Муаммара Каддафи (чем не «золотой петушок»?) начинается эта книга, написанная в стиле, который может показаться сперва слишком остроумным и ироничным. Но впечатление это обманчиво: автор «Занимательной России» на деле серьезен, а предмет ее — горек и тяжел. Короткие «наивные» вопросы, быстрые, курсивом данные реплики и следующие за ними более развернутые ответы-рассуждения, из которых состоит книга, постоянно подсвечены актуальной войной, неслучайным и закономерным срывом — финалом постсоветского «чуда». Как история и литература (культура) страны эту войну и убийства предопределила? Как и почему «мы» оказались в таком тупике?

Важно, что автор — и ленинградско-петербургский свидетель, и летописец именно последнего сорокалетия, а теперь колумнист The Moscow Times — местоимения «мы» осмотрительно избегает, притом что хорошо понимает природу как ответственности, так и виновности. Он не социолог и не профессиональный историк, хотя из 11 глав книги многие посвящены прошлому, даже не только российскому. Журналистика в данном случае совсем не синоним дилетантства, легковесности или принципиально короткой памяти: умения с апломбом комментировать новости только сегодняшнего или максимум вчерашнего дня. Вероятно, в этой тяге к системности сказывается и «естественническое» прошлое самого Сергея Шелина (автор — кандидат химических наук советского времени). О специфическом «исполнительском» и оборонном ленинградском технократизме времен студентов Путина, Медведева и первого секретаря местного обкома Гэ-Вэ-Романова — а не о Ленфильме или БДТ — он в своих колонках пишет со знанием дела и изнутри.

Книга написана вспять: она начинается с 2024 года и движется к истокам, ко временам Московского царства. Темы Украины или других бывших советских или имперских территорий в ней за пределами постсоветских сюжетов, вроде избрания Кучмы или Лукашенко, почти не затрагиваются; возможно, кто-то усмотрит в этом недостаток, точнее — излишнюю самодостаточность «Занимательной России». Исходя из принципов преемственности русской истории («государство начальства», по словам неназванного автором московского философа), он особенно внимателен к периодам разрыва и «пересборки» государствоцентричной модели управления. Шелин при этом избегает привычных ловушек-банальностей, вроде «больших пространств», «византийского наследия» или наукообразностей вроде «культурного кода».

Другой неожиданный ход по аналогии: вместо почти неизбежных рассуждений о верхах и низах он берет из поздней Римской империи деление на «почтенных» и «смиренных» (со страницы 57, главы 5 и 6). Читатель может подумать о призраке Юлии Латыниной (он материализуется в рассуждениях автора о Китае XIV века) — но явно ошибется. Короткая, но емкая книга Шелина стоит в несколько ином ряду. И тут явно напрашиваются сравнения с иными авторами.

О сословной природе поздне- и постсоветской России давно писал Симон Кордонский, но вне фиксации динамики этих сословий, скорее в духе давно и всуе сказанного «так было, так есть и так будет впредь». Книга Шелина, при всей ее лапидарности, на мой взгляд, интереснее анализов устройства «Системы РФ» в поздних работах Глеба Павловского или Константина Гаазе конца 2010-х гг. «Занимательная Россия» по манере подачи и по вниманию к деталям может напомнить почти забытые, увы, труды Григория Белонучкина из команды «Панорама» покойного Владимира Прибыловского («101 факт о Российской Федерации» из давнего 2008 года). Как историческую книгу я бы поместил сочинение Сергея Шелина между более основательными по жанру трудами петербуржца Дмитрия Травина и москвича Сергея Сергеева, с их тяготением к полюсам западничества и славянофильства. «Недостойное правление» Владимира Гельмана про современную Россию или уже давняя книга «Серп и рубль» Анатолия Вишневского о советском опыте тоже заслуживают почтительного упоминания.

Главные содержательные пункты книги, если идти от настоящего в прошлое:

• Подчеркнутое сходство двух новоделов: «балаганный консерватизм» Путина начала 2020-х как наследие сталинского конца 1930-х (с. 98). Тут от себя я добавил бы сохранение и доныне площади Пролетарской диктатуры и мавзолея Ленина в двух главных городах государства, так дорожащего ныне заветами империи Романовых.
• Серьезное отношение к революции 1917 года как ключевому событию всемирного масштаба (даже очень профессиональные историки в послекоммунистическое время стали видеть в ней роковое стечение самых неудачных обстоятельств для в общем «нормального», пусть и очень большого государства).
• Развернуто объясненная неприязнь к Витте и Столыпину как «архитекторам» будущей революции: ошибочная ставка на самосохранение дворянской элиты (с. 126—130) и внешнюю экспансию любой ценой, несмотря на более насущные общественные нужды. В итоге Шелин приходит к, возможно, слишком сильному выводу о неудаче всей программы либерализации имперской / самодержавной системы, начиная с реформ Александра Второго.
• Литература и культура — фактор малозначимый по сравнению с установками чиновных верхов, правителя и просто нечитающих (а в прежние века и малограмотных) низов.
• Отсылки к Москве времен Василия Темного или Ивана Третьего кажутся, при акцентировке взгляда из 2024-го, все же слишком натянутыми — страсть автора к типологии и «перекличкам» одерживает как будто пиррову победу над разнородностью слишком давних и далеких исторических материй.

Меня все же лично задели авторские соображения о вещах недавних. Он ищет объяснения тому, отчего не смог удержаться, казалось бы, довольно массовый антисталинизм перестройки и ранних 1990-х (с. 99-100, 152). Проблема «простонародья» и так и не сложившегося диалога с ним у остатков, по сути, исчезнувшей позднесоветской интеллигенции (от себя добавим — история упадка «Яблока», не сводимого к личным особенностям его лидера). Ответственность, если не вина — во взаимном равнодушии к процедурам и институтам контроля и делегирования. По сути, вне рассмотрения в книге остался феномен Болотной и Навального (а вот о Чубайсе или Гайдаре сказано немало и наблюдательно). В городской образованный средний класс автор, кажется, не верит — в отличие от изворотливости и цепкости чиновничества.

Важна отмеченная Шелиным слабость властного потенциала армейской верхушки и накануне 1917-го, и в 1930-1950-е (в годы крупнейшей войны!), и ныне — в отличие от других незападных стран, вплоть до финального отступления Пригожина как лидера весьма особых военных подразделений. В то же время Шелин явно не рассматривает группы «силовиков» с их разными функциями как предмет сравнительного анализа на фоне других стран — это важная тема исследований современного петербургского политолога Григория Голосова.

В заключение автор очень осторожно взвешивает шансы на возможность альтернативного сценария. Демократическая система, закрепленная в конституции РФ 1993 года, оказалась все же эволюционирующей по исходным пессимистическим прогнозам «Веймарской России», притом без столь пугавшего вначале «красного реванша». Пролетарской диктатуры не было и в том последнем сталинском 1952 году, когда площадь у Смольного обрела свое бутафорско-«троцкистское» название. Не слишком надеется Сергей Шелин и на вклад возвращенцев… Тут впору вспомнить, что Алексей Кикин, хозяин петербургских палат в стиле балтийских дворянских резиденций, был в 1718 году арестован и казнен за поддержку «эмигранта» царевича Алексея, а сами палаты оказались отписаны в казну. Отреставрированный как раз в 1950-е музыкальный лицей, сохранившийся там с советских времен, должен теперь штамповать будущих Гергиевых, а не Кисиных.

Исторически фундированный скепсис автора уравновешивается его же воспоминанием из поздних советских лет о совсем мало предсказуемом исходе августа 1991 года. Чудо и надежда появляются в последних строчках книги не как обещание, — но как возможное дело выбора своей жизни и своей страны. Слов «мы» или «нашей» автор благоразумно писать не стал.