И только шаг остается

от минут безнадежности

до турникета смерти.

Движутся наши жизни,

как пальцы по злому рашпилю,

днями, годами, веками...

Я. Сейферт. Памятник чуме (пер. В. Бетаки)

 

 

 

В сентябре 1968 года Ярославу Сейферту исполнялось шестьдесят семь лет, и это был второй раз, когда поэт видел на улицах родной Праги советские танки. В мае 1945-го года он с надеждой ждал эти танки на баррикадах Пражского восстания.

Путь ваш начат был под Сталинградом —

будем помнить волжский вешний гром:

придавал он стойкость баррикадам

здесь вот, в Праге, в городе моем.

«Утренняя песня красным воинам», пер. В. Корчагина

На танки в августе 1968-го Сейферт откликнется другими стихами, полными печали, боли и воспоминаний об умерших.

На четыре стороны света глядят

четыре демобилизованных полководца

небесного воинства,

но все четыре стороны света

затянуты тучами, и на каждой

висит амбарный замок.

 

А солнечный свет раскачивает

тень старинного памятника

от часа цепей

до часа плясок,

от часа розы

до часа змеи,

от часа улыбки

до часа злобы,

от часа надежды

до никогда...

 

И только шаг остается

от минут безнадежности

до турникета смерти.

Движутся наши жизни,

как пальцы по злому рашпилю,

днями, годами, веками...

Случается нам иногда

проплакать и год напролет.

«Памятник чуме», пер. В. Бетаки

 

В дни вторжения 1968 года поэт пишет о девушке — «символе нашего народа». С цветком в руке она выбежала наперерез идущему по Вацлавской площади танку и лишь в последний момент выпрыгнула из-под гусениц. Однако из-под гусениц советской бронетехники чехам и словакам удалось выбраться только в 1991 году, и Сейферт до этого момента не дожил.

Самосожжение в январе 1969 года Яна Палаха — «Факела номер один», как он себя называл, — привело поэта в отчаяние. Выступая в радиоэфире, Сейферт просит молодых людей не превращаться в новые живые факелы. «Я обращаюсь к вам — мальчикам, готовым умереть. Мы не хотим жить в неволе и потому в неволе жить не будем! Это воля всех нас, всех, кто борется за свободу страны и собственную свободу. Никто не должен оставаться в одиночестве, включая вас, студенты, которые решились на последний отчаянный шаг, не должны считать, что нет иного пути. Я вас прошу в своем отчаянии не считать, что нашу судьбу необходимо решать прямо здесь и сейчас. Вы имеете право поступать со своей жизнью, как считаете нужным, но если вы не хотите, чтобы мы все совершили самоубийство, не убивайте себя!»

Между двумя появлениями советских танков в Чехословакии прошла целая тяжелая эпоха, которую Сейферт, никогда не помышлявший об эмиграции, переживал вместе со страной и народом. В 1948-м пришел «победоносный февраль» — коммунистический путч, а вслед за ним и сталинизм с политическими процессами и казнями.

Творческий путь Ярослава Сейферта (1901—1986) — своего рода летопись чешской литературы ХХ века. Он был современником как Гашека, так и Гавела, родился на Жижкове — в бедном пролетарском районе с перенаселенными квартирами и прокуренными пивными. Его отец работал слесарем и мелким конторским служащим, не слишком успешно торговал картинами, семья жила бедно, иногда в доме даже не было угля, чтобы разогреть еду. Мировоззрение мальчика формировали социал-демократические убеждения отца и «тихий католицизм» матери.

Сочиняя истории про свое детство, утверждал, что подростком катался на коньках бок о бок с Лениным, когда тот нелегально приезжал в Прагу.

Крупнейший поэт чешского авангарда Витезслав Незвал вспоминал о своеобразном юморе Сейферта: «В своем последнем слове над гробом Иржи Волькера он сказал среди прочего, что хотел бы говорить над гробом каждого из нас, и был так серьезен, видя мысленным взором эту заранее импонировавшую ему картину, которую не поймет никто, не знающий Жижкова и только ему присущего юмора… У Сейферта этот юмор в крови».

Гимназию Ярослав Сейферт не окончил и больше нигде не учился, что не помешало ему всю оставшуюся жизнь зарабатывать писательским трудом, а в 1984 году стать первым и пока единственным чешским лауреатом Нобелевской премии по литературе.

 

«И ветер красоты упруго раздувает паруса искусства»

Семнадцатилетним он встретил независимость Чехословакии, исповедовал левые идеи, сначала объявил себя анархистом, а потом вступил в компартию. Сочинял революционные стихи, называл себя пролетарским поэтом, выпустил первый поэтический сборник «Город в слезах».

К левому авангарду тогда принадлежали crème de la crème чешской художественной когорты — Владислав Ванчура, Витезслав Незвал, Франтишек Галас, Владимир Голан. На смену пролетарской поэзии приходит поэтизм. «Это искусство непринужденное, шаловливое, фантастическое, игривое», — объясняет «капитан чешского авангарда» Карел Тейге.

Тьма опустилась и закрыла Путеводитель по Парижу

А Эйфелева башня — Эола арфа И ветер красоты

Упруго раздувает паруса искусства Ты слышишь мертвый кормчий

(пер. Л. Дымовой)

 

…так обращается Сейферт к кумиру авангардистов Гийому Аполлинеру.

Прокладывая с помощью поэтизма путь на Запад, к футуризму, кубизму, дадаизму, авангардисты из художественного объединения «Деветсил» страстно пытаются соединить художественный опыт Парижа с политическим опытом Москвы. Они дружат с сотрудником советского торгпредства, будущей звездой лингвистики Романом Якобсоном, рукоплещут Владимиру Маяковскому, заехавшему весной 1927 году во время очередного зарубежного вояжа в Прагу.

В очерке «Ездил я так» Маяковский «отчитывался» о поездке: «В Праге встретился с писателями-коммунистами, с группой „Деветсил“. Как я впоследствии узнал, это — не „девять сил“, например, лошадиных, а имя цветка с очень цепкими и глубокими корнями. Ими издается единственный левый, и культурно и политически (как правило только левые художественные группировки Европы связаны с революцией), журнал „Ставба“. Поэты, писатели, архитектора: Гора, Сайферт, Махен, Библ, Незвал, Крейцер и др. Мне показывают в журнале 15 стихов о Ленине».

Восхищаться советской Россией в чешской авангардистской среде было не просто модным, а само собой разумеющимся.

«Кровавый оскал кремлевской стены»

В СССР Сейферт побывал всего раз — в 1925 году в составе делегации Общества по сближению с советской Россией.

«Эта поездка проходила с 15 октября по 16 ноября 1925 года. В делегацию вошли писатели и театральные деятели: Гора, Матезиус, Сейферт и другие. Тейге в Москве познакомится с архитекторами-авангардистами: Константином Мельниковым, Лазарем Лисицким, Моисеем Гинсбургом. Эта была одна из многих поездок в СССР, которые в то время предпринимали чешские интеллектуалы левого толка. Такие визиты можно назвать „путешествиями в утопию“», — объясняет сотрудник Института чешской литературы и компаративистики философского факультета Карлова университета Ян Виндл.

В советских газетах тех дней писали, что на Белорусско-Балтийском вокзале чехословацкую делегацию приветствовали члены Московского совета. Гостей поселили в новом отеле — перенаселенных московских квартир Сейферт не увидел. Чехам демонстрировали глянцевую сторону страны: школы, театры, фабрики, образцово-показательную тюрьму с кинозалом, спортзалом и библиотекой.

Но если Карел Тейге предпочитал смотреть на новый общественный строй сквозь розовые очки, то на Сейферта растерзанная революцией и Гражданской войной Россия произвела, скорее, тягостное впечатление.

Тут менуэт не танцуют давно,

арфа пылится без дела.

Дворцовые окна глядят темно,

молчит надгробие мертвых.

 

Тут были бои, до сих пор тяжел

кровавый оскал кремлевской стены.

Вы, мертвецы, облаченные в шелк,

об этом сказать должны.

«Москва», пер. Ю. Кузнецова

 

При этом Ленин для Сейферта-коммуниста все еще оставался кумиром. Делегация приехала в СССР вскоре после смерти «вождя мирового пролетариата», когда в Москве уже возвели для мумии деревянный мавзолей.

Чешский поэт искренне скорбит над гробом Ленина:

Нет Ленина, хоть на руках народов

он высоко плывет — и перед ним

земля разверзнуться не в силах.

Тихо, тихо

ступают всколыхнувшиеся толпы,

стучат сердца в когтях великой боли.

«Ленин», пер. В. Корчагина

 

Однако в конце 1920-х гг. в чехословацкой компартии происходит кризис. «Коммунистическая партия Чехословакии появилась в начале 1920-х гг., в определенной степени как проект не только левого политического движения, но и авангардистского искусства. Для многих чешских интеллектуалов это была площадка определенной свободы, свободного дискурса. Однако в конце 1920-х в эту интеллектуально свободную и достаточно продуктивную среду вторгается новое партийное руководство во главе с Клементом Готвальдом. Оно начинает вводить более жесткие правила того, что они называют „классовой борьбой“. На практике это означало внедрение доктрины, которая поступала из Советского Союза, конкретно от Сталина. То есть то, что делал Готвальд, было, по сути, длинными руками сталинской компартии. Это вводило ограничения, которые для свободомыслящих интеллектуалов, включая Сейферта, были той чертой, перешагнуть которую они не могли», — объясняет Ян Виндл.

Результатом становится знаменитый протест семерых — послание «Писатели-коммунисты рабочим-коммунистам».

«В 1929 году Ярослав Сейферт вместе с Йозефом Горой выступили против большевизации компартии Чехословакии. „Письмо семерых“ подписали также Станислав Костка Нейман, Иван Ольбрахт, Гелена Малиржова, Мария Майерова и Владислав Ванчура», — рассказывает литературовед Франтишек Цингер.

После V съезда коммунистической партии Чехословакии Сейферта и других бунтовщиков изгнали из партийных рядов. Сейферт «положил партбилет на стол», чтобы больше никогда к коммунистам не возвращаться. Он лишился работы в газете компартии и даже был исключен из рядов «Деветсила», который некогда сам учреждал.

В 1930 году Сейферт начал работать в газете Právo lidu и вступил в левоцентристскую Чехословацкую социал-демократическую рабочую партию.

 

«Сегодня все проще — пулю в затылок»

В 1937 году отмечалось столетие смерти Пушкина, и в Праге эту дату не оставили без внимания — проходили выставки, публиковались новые переводы. А Сейферт откликнулся стихотворением «Памятник Пушкину в Москве. К 10. II. 1937», в котором противопоставляет поэзию жестокости сталинских репрессий.

 

Раньше на казнь вели к виселице,

сегодня все проще — пулю в затылок.

 

В 1938 году он подписал манифест «Мы протестуем», в котором осуждались московские судебные процессы.

В годы Протектората Сейферт работает в редакции издания Národní práce, пытаясь нащупать посреди отчаяния опору в прошлом родного города. «„Прага была прекраснее Рима“, — утверждает Ярослав Сейферт в поэме „Одетая светом“ (1940), употребляя сравнение, которое уже приходило на ум многим путешественникам, в том числе скульптору Родену. В поэме описаны пьяные шатания зачарованного путника по Праге в дни нацистской оккупации: от собора Святого Вита до Златой улочки и Бельведера, вдоль Карлова моста и дальше, до еврейского кладбища, а потом обратно, до Малой Страны и Пражского Града. Часто можно встретить намеки на трудности этого печальнейшего времени. Но Сейферт предлагает нам, по контрасту, редкий образ светящейся Праги, словно сотканной из мелодичных лучей света, легчайшей и словно танцующей на пуантах», — пишет итальянский богемист Анджело Рипеллино.

В мае 1945 года, в дни Пражского восстания, поэт, попавший в расстрельную колонну, которую чехи смогли позже обменять у нацистов на немецких пленных, вспоминает шедшего на казнь Достоевского. А потом радостно встречает Красную армию.

Но уже через год после «победоносного февраля» 1948-го — коммунистического путча ― Сейферт уволился из всех газет и журналов, с которыми сотрудничал. В Союз чехословацких писателей он не вступил, а лишь писал, получая небольшую пенсию по инвалидности.

В Чехословакию пришел сталинизм — на страницах газет публикуют пасквили в адрес «классово чуждых», идут судебные процессы в духе тридцать седьмого года, политических оппонентов режима вешают и бросают в тюрьмы.

Трагически уходят сверстники Сейферта: в 1949 году умирает его друг, мистик и мечтатель Франтишек Галас, в 1951-м выбрасывается из окна соратник по поэтизму, тонкий лирик Константин Библ. К тридцати годам тюрьмы приговорен католический поэт Ян Заградничек.

После разоблачения в СССР культа личности Сталина и в Чехословакии повеяло оттепелью. С середины 1950-х идеологическая удавка на шее литературы ослабевает, печатаются произведения, созданные вне жесткого каркаса социалистического реализма.

В феврале 1956 года завершил работу XX съезд компартии Советского Союза, осудивший культ личности Сталина и политические репрессии, а уже 22 апреля открылся II съезд Союза писателей Чехословакии. Компартия ожидала, что он пройдет как обычное подобное мероприятие — со скучными заседаниями и традиционными торжественными речами. Но ожидания режима не оправдались.

Участники съезда критиковали вмешательство партии в литературу, а некоторые даже требовали освобождения писателей, находившихся в застенках. В историю вошла речь Ярослава Сейферта, которому на тот момент исполнилось 55 лет.

«Сейчас мне хотелось бы, чтобы мы, писатели, были поистине совестью нашей нации, чтобы мы были совестью нашего народа. Ибо, поверьте мне, я боюсь, что мы уже много лет таковыми не являемся, что мы не являемся совестью масс, совестью миллионов и даже что мы не являемся совестью самих себя. <…> Если замалчивает правду кто-либо другой, это может быть тактическим маневром. Если замалчивает правду писатель — он лжет!»

Своим выступлением по Чехословацкому телевидению в сентябре 1968 года, в котором он осудил вторжение войск Варшавского договора, Сейферт, разумеется, усложнил себе жизнь. Год спустя он еще стал председателем восстановленного Союза чешских писателей — когда все остальные крупные писатели уже боялись занимать эту должность. Однако вскоре режим Густава Гусака упразднил Союз, а его председателя перестали публиковать. Сейферт печатался преимущественно в самиздате и тамиздате, превратившись в полузапрещенного автора. Одним из первых поэт подписал правозащитную «Хартию-77».

«В отличие от Вацлава Гавела или Ивана Климы, Сейферт никогда не был диссидентом в полном смысле этого слова. Я не помню, чтобы его допрашивали в полиции. Он ушел в свою частную жизнь — в то время он был уже старым и больным, но я знаю, что к нему ходили молодые литераторы, авторы песенных текстов. В его вилле в пражском Бржевнове сделано множество фотографий, на которых запечатлен пожилой улыбающийся господин, сидящий в окружении множества книг», — вспоминает филолог, сотрудница «Чешского Радио» Милена Штрафелдова. Но за поэтом следили — даже его дантист писал отчеты в госбезопасность.

В 1979 году чудом увидел свет новый поэтический сборник Сейферта «Зонтик с Пикадилли». «Помню, как Кохачек выставил эту тоненькую книжечку в витрине своего книжного магазина „Чапек“. Открытую. Каждый день она открывалась на новой странице, и любители поэзии могли ее переписывать», — вспоминает публицист Ян Кованиц.

Ах, сколько раз являлись мне стихи

На уличном широком перекрестке,

Пока горел напротив красный свет!

Ну так и что ж!

За это время можно и влюбиться.

 

Но пока я доходил

До противоположной стороны,

Я забывал стихи.

В ту пору я еще не мог

Стихами сыпать как из рукава,

Но встречные улыбки

Я помню до сих пор.

«Охота за зимородком», пер. Ю. Кузнецова

 

 

Сообщение о присуждении Нобелевской премии по литературе опальному поэту не обрадовало власти социалистической Чехословакии. 12 октября 1984 года граждан ЧССР известило об этом событии Rudé právo заметкой в девять строк на седьмой странице. Официальная пресса напоминала, прежде всего, о коммунистической молодости лауреата, а главными темами творчества называли «любовь к родине и матери».

83-летний Сейферт встретил известие в больничной палате. «Я был очень удивлен, поскольку такого не ожидал. Конечно, я испытал радость — а кто бы не обрадовался? Сейчас я думаю о других поэтах, которые тоже заслуживают эту награду, — Гора, Незвал, Галас и Голан», — ответил Сейферт на вопрос корреспондента «Чехословацкого радио».

На церемонию вручения премии больной поэт поехать не смог. Власти выпустили в Стокгольм его дочь Яну, оставив ее мужа в стране в качестве заложника.

 

«Но смерть — все та же, что была»

После награждения Ярослав Сейферт прожил чуть более года — он скончался 10 января 1986-го. Как народному художнику, ему полагались государственные похороны — и их провели во дворце Рудольфинум, вокруг которого сотрудники госбезопасности беспрерывно фотографировали всех, кто пришел проститься с поэтом. Спецслужбы патрулировали храм в Бржевновском монастыре, где семья служила траурную мессу. Следили за Вацлавом Гавелом и другими диссидентами, пришедшими на кладбище городка Кралупы-над-Влтавой — поэта похоронили не в Праге, а в родном городе его матери. Репортера «Голоса Америки» госбезопасность просто вывезла с места похорон и выкинула в поле.

В ноябре 1989 года Бархатная революция сломала режим, а в 1991-м студент Давид Черны перекрасил советский танк-памятник на пражском Смихове в розовый цвет. Но Ярослав Сейферт этого уже не увидел.

Не оставляйте никому

иллюзию — что больше нет чумы,

что кончилась чума...

Неправда!

Я видел множество гробов,

вплывавших в эти ворота,

да и в другие...

 

Нет, нет — чума свирепствует!

Ведь просто

врачи,

чтобы не вызвать паники,

ее мудрено как-то называют —

что день — то новое названье;

Но смерть — все та же, что была.

И так же заразительна чума.

«Памятник чуме», пер. В. Бетаки

 

Присуждая в 1984 году Ярославу Сейферту Нобелевскую премию по литературе, шведская академия написала: «Он олицетворяет собой свободу и творческий пыл… Его метод — изображать и чувствовать в жизни и в мире то, что не поддается ни политическому, ни любому иному догмату и диктату».

 

Литература:

Černý V. Jaroslav Seifert: náčrt k portrétu. Kladno: J. Cipra, 1954.

Janouch F. Šel básník chudě do světa: Nobelova cena pro Jaroslava Seiferta. Praha: Český spisovatel, 1995.

Pešat Z. Jaroslav Seifert. Praha: Československý spisovatel, 1991.

Rambousek J. Seifertovo století české poezie. Universitas, 2001.