Воздух насыщен ароматами цветов, а старые деревья Колоннадного парка дают прохладу даже в самые жаркие дни. Вдоль аллеи работают кафе, рестораны, пабы. Курорт живет своей привычной жизнью.

— Видишь, какая вокруг красота? — спросил меня однажды мой молодой чешский друг. — А знаешь почему? Когда твоя страна воевала и обливалась кровью, здесь был курорт для Третьего рейха.

Я тогда всего несколько недель жил в Подебрадах. Друг знакомил меня со своими сверстниками:

— Вот это пан Игорь. Он приехал из Украины, из города, который каждый день и каждую ночь бомбили. И привез с собой собачку!

Подростки смотрели на меня с любопытством, будто я прибыл с другой планеты.

— Йо! — одобрительно восклицали они.

Мне было немного неловко от такого внимания. Я не считал себя героем. Просто человек в летах, который убежал от войны. Такой себе дедушка, или «дедичек», как говорят чехи.

Это было в самом начале лета 2022 года.

Несколько дней назад, когда рекордная жара наконец-то спала, я с друзьями оказался на пражской Гребовке, в Гавличковых садах. Был теплый июльский вечер. Над виноградниками стоял тот особенный воздух, который бывает только в начале лета, когда день еще не спешит уступать место ночи. Внизу смеялись дети, кто-то фотографировал город, туристы медленно поднимались по дорожкам к старой беседке.

И вдруг откуда-то сверху донеслась скрипка.

Это была украинская мелодия.

Мы пошли на звук. Поднимаемся все выше и выше, вот знаменитая изящная Альтанка. На первом ее этаже люди дегустируют местное вино, непринужденно общаются. А вверху, на деревянной веранде беседки, видим скрипачку и ее слушателей. Когда закончилась мелодия, мы услышали стихи на украинском языке. Потом я узнал, что этот вечер организовали украинцы, которые изучают чешский язык.

Среди гостей была молодая супружеская пара. Их тоже попросили выступить. Они с готовностью согласились и предложили послушать их собственные стихи.

Мужчина читал негромко. Без актерской выразительности. Так, словно говорил о чем-то очень личном. Лишь позже я узнал, что он только сегодня утром приехал в Прагу всего на несколько дней. И дальше они вместе с женой поедут в Рим. Он служит сержантом украинской армии. Через две недели ему предстоит снова вернуться на место службы, под Харьков.

В тот момент эта подробность показалась почти невероятной.

Для большинства людей отпуск означает возможность забыть о работе. Для украинского солдата отпуск — это возможность на несколько дней вспомнить, какой бывает нормальная жизнь. Послушать музыку. Посидеть рядом с любимым человеком. Пройтись по старым европейским городам. Почитать стихи. А потом снова надеть бронежилет.

Возвращаясь домой, я поймал себя на мысли, что именно этот вечер лучше любых политических деклараций объясняет, что произошло с Европой за последние четыре года.

Весной 2022-го Чехия встретила украинцев так, словно речь шла о собственном несчастье. Украинские флаги появились на балконах и ратушах. В метро звучала украинская речь. Волонтеры собирали одежду, лекарства, деньги. Казалось, между двумя странами исчезло не только государственное, но и человеческое расстояние.

Европа наконец открывала для себя Украину. Не как часть бывшего Советского Союза и не как «территорию между Польшей и Россией», а как отдельную страну со своей историей, языком и памятью.

Потом наступила другая эпоха. Война перестала быть неожиданностью. Украинцы стали привычной частью чешской жизни. На смену первому потрясению пришла повседневность.

Об этой повседневности часто говорят как об усталости — и отчасти это правда: по недавнему опросу социологического института STEM, больше половины чехов считают, что страна приняла слишком много украинских беженцев, а самый частый ответ на вопрос об отношении к ним — «терпим, но устали». Но интересно, что усталость касается именно быта, экономики, чужих лиц в собственном городе. Готовность поддерживать Украину в войне за то же время не упала, а по некоторым замерам даже выросла. Это разные усталости. Одна — от соседства. Другая — от истории. Перепутать их легко, но нечестно.

Потому что история, в отличие от человеческой психики, не умеет уставать.

Именно поэтому мне все чаще вспоминается вопрос, который часто звучал летом 2022 года: «Последнее мирное лето в Европе?» Тогда это было предупреждением. Сегодня — скорее наблюдение.

Нет, речь не о том, что завтра война обязательно переступит государственные границы. Гораздо важнее другое: исчезает само ощущение безопасного расстояния.

За последние недели Украина вновь пережила самые массированные воздушные атаки. Киев почти каждую ночь уходил под землю. В ночь на 2 июля в метро укрывались 52 500 человек, почти 4500 из них — дети. В Киеве очень глубокое метро, его строили с учетом возможности ядерных ударов. Но что такое 52 тысячи для города с населением в три миллиона?

В эту ночь и последующее утро украинская столица подверглась самой жестокой атаке за все время войны — по данным на 4 июля, погиб 31 человек, 102 получили ранения.

А за несколько дней до массированной атаки на столицу российская армия сбросила управляемые авиабомбы на Харьков. Разрушены здания, ранено 12 человек.

Погибли две девушки — выпускницы медицинского университета, иностранки. Фатима Гусейнова, 23 года, гражданка Азербайджана, была убита на месте. Ее подруга Ннани Адаоби Мериан, гражданка Нигерии, была тяжело ранена; харьковские медики пытались ей помочь, затем Ннани перевезли в Германию, но и там врачам не удалось ее спасти. Обе девушки в тот роковой день спешили на церемонию вручения дипломов. Рядом с телом убитой Фатимы лежала на асфальте ее академическая мантия и шапочка — студенты одеваются так для особо торжественных событий…

Ннани после начала полномасштабного вторжения некоторое время жила в Германии, но приняла принципиальное решение вернуться в Харьков перед самым выпуском, чтобы лично встретиться с однокурсниками, надеть академическую мантию и получить украинский диплом врача.

Разрушенные дома, пожары, погибшие мирные жители стали частью привычной хроники. Одновременно война все чаще приходит и на территорию России: украинские удары по военным объектам и инфраструктуре показывают, что прежняя география войны остается в прошлом.

Меняется и язык, которым Европа объясняет себе собственную помощь. Еще недавно это было слово солидарность. Сегодня все чаще звучит другое слово — безопасность.

Не Украина приближается к Европе. Это Европа постепенно приходит к пониманию, что украинская война давно перестала быть только украинской.

Но открывать современную Украину оказалось проще, чем пересматривать собственные представления о прошлом.

Недавно немецкий журнал Spiegel вышел с громкой обложкой Unser Krieg gegen Russland — «Наша война против России». Речь шла о 85-летии нападения нацистской Германии на Советский Союз. У редакции нет иллюзий насчет того, кто на самом деле принял на себя главный удар — авторы прекрасно понимают, что история Восточного фронта не сводится к России, и пишут об Украине и других советских республиках.

Но заголовок написан иначе. И это не случайность и не злой умысел — это инерция языка, которая выдает более глубокий слой сознания. Когда нужно сказать что-то короткое и понятное массовому читателю, рука сама пишет «Россия», потому что именно так десятилетиями закладывалось в западное сознание равенство СССР = Россия. Украина, Беларусь, Прибалтика в этой формуле исчезают — не из статьи, а из заголовка, из той первой фразы, которую прочитают 90 % людей, пролистывая ленту или заглянув в киоск с прессой. Она просто исчезает из коллективной памяти.

А цифры говорят сами за себя. Украина потеряла в той войне 8—10 миллионов человек — почти четверть довоенного населения; за годы войны оно сократилось с 41 до 27 миллионов. Это одни из самых тяжелых демографических потерь среди всех республик СССР. Киев, Харьков, Одесса лежали в руинах; Украина на годы стала главным театром боевых действий на Восточном фронте. Назвать эту войну «войной против России» — значит вычеркнуть именно ту землю, где погибло больше всего людей и где велись самые жестокие бои.

И это хуже всего. Статья может быть образцово точной, но образ, который остается в массовом сознании, формирует именно обложка. Это и объясняет, почему путинская пропаганда так легко присваивает себе Победу 1945-го, стирая украинский вклад: она просто пользуется уже готовым, давно укоренившимся стереотипом, который только что невольно воспроизвел один из самых уважаемых журналов Европы. И для многих европейцев эта история до сих пор остается прежде всего российской.

Возможно, нынешняя война заставляет Европу пересматривать не только отношение к России, но и собственную память о ХХ веке.

Недавно встретил своего знакомого молодого чеха. Он выглядел смущенным, я даже подумал, что у него какие-то личные проблемы.

— Как дела, друг? Что-то случилось?

— Разве ты не знаешь, что случилось? Война же идет в твоей стране! Эти мировые лидеры, черт их подери! Понимаешь, если придется воевать, я не смогу. Не смогу убить человека. Мне легче убить самого себя, чем кого-то другого.

Можно было бы подумать: вот оно, европейское воспитание гуманизма и толерантности, вот они — последствия пацифизма! Но есть и совсем другие примеры отношения к войне со стороны европейской молодежи.

Недавно, 24 июня, должно было исполниться 26 лет Карелу Кучере, парню из чешского шахтерского города Кладно, который отдал свою жизнь за Украину в боях за Бахмут — город, в котором я родился и где прошло мое детство.

Карел Кучера, известный также под позывным Charlie Czech, был героем, отдавшим жизнь за свободу каждого из нас. В историю он вошел как второй чешский гражданин, погибший, защищая Украину от российской агрессии.

Когда 18 марта 2023 года он погиб в жестоких боях у села Хромовое под Бахмутом, ему было всего 22 года. Он служил добровольцем в рядах Международного легиона территориальной обороны Украины, куда отправился еще в мае 2022 года. Карел был посмертно награжден украинским орденом «За мужество» лично от Президента Владимира Зеленского, а в октябре 2024 года Президент Чехии Петр Павел посмертно наградил его медалью «За героизм». Карел Кучера похоронен на кладбище в Тухловице, прощание с ним также состоялось в украинском Харькове.

Его глубокое убеждение лучше всего описывают слова, которые он сказал своим близким: «Если я не остановлю российские войска там, через несколько лет нам придется воевать с ними здесь».

На центральной площади чешского города Оломоуц стояли стенды с фотографиями молодых чехов, погибших, защищая Украину. На переднем плане видна надпись: Svoboda za nejvyšší cenu — «Нет ничего ценнее человеческой жизни. Но нет ничего постыднее, чем не бороться за жизнь других».

Я долго вглядывался в их лица: Карел Кучера (Charlie Czech), Томаш Завазал (Sparta), Владимир Пршибыл, Мартин Крейчи (Taylor)… Несколько лет назад они были обычными парнями из Чехии. Теперь они стали частью украинской истории. А рядом гуляли туристы, работали кафе, звонили часы на ратуше. Мирная жизнь продолжалась. Но она уже имела свою цену.

Позже я узнал, что за этими четырьмя портретами стоит и другая цифра: разрешение воевать в украинской армии официально запросили 181 гражданин Чехии, президент удовлетворил около шестидесяти заявлений. Из них — эти четверо ребят.

Наверное, именно тогда мне окончательно стало ясно, что расстояние между нашими странами измеряется уже не километрами.

Эти люди могли прожить свою жизнь в Чехии. Но однажды решили, что украинская война касается и их тоже. Когда граждане другой страны погибают за свободу Украины, эта война перестает быть внутренним делом украинцев. Она становится частью европейской истории.

Через несколько дней после того вечера на Гребовке молодой сержант снова наденет военную форму и вернется под Харьков.

В пражской беседке останутся деревянные скамьи, вино, в Гавличковых садах — виноградники и теплый июльский воздух. Европа продолжит свое лето.

Но я уже не смогу смотреть на этот покой так, как прежде. Потому что теперь знаю: мир — это не место на карте. Иногда мир — это всего лишь несколько дней отпуска между двумя возвращениями на войну.

И, возможно, именно поэтому нынешнее лето кажется таким хрупким. Не потому, что война уже пришла в Европу. А потому, что исчезло расстояние, позволявшее думать, будто она происходит где-то очень далеко.