В ночь на 24 мая Россия выпустила по Украине 90 ракет и 600 беспилотников. Цифры давно перестали умещаться в человеческое воображение, и, возможно, именно в этом состоит один из стратегических расчетов: сделать террор рутиной, притупить реакцию, в том числе и у тех, кто наблюдает издалека. Но реакция не притупляется, она меняет форму.
Майское небо и тишина подземелий
Киевляне спускаются в метро. Не в панике, а уже привычно и спокойно. За три с лишним года выработался особый городской ритм: сигнал тревоги, пауза в разговоре, взгляд в телефон, решение. Те, у кого есть дети, уходят сразу. Остальные — кто как. В глубоких станциях киевского метро, построенных еще в советские времена с расчетом на ядерный удар, люди читают, работают с ноутбуками, спят на расстеленных куртках. Ночная жизнь подземелий стала частью городской антропологии военного времени.
Историки когда-нибудь напишут об «эффекте Блица» применительно к этой войне. Черчилль в свое время с горькой иронией констатировал: немецкие бомбардировки Лондона дали британскому обществу нечто, чего не могла дать никакая пропаганда — железную солидарность и презрение к страху. Украина проходит через нечто похожее, только в несравнимо большем масштабе, и платит несравнимо большую цену. Воздушный террор, который должен был сломить гражданское общество, производит обратный эффект: он его закаляет, уплотняет, делает самотождественным. Агрессор раз за разом демонстрирует неспособность извлечь урок из собственного опыта.
Так заканчивалась пятая военная весна и начиналось пятое военное лето.
Вековая война
Эксперты подсчитали, что российско-украинская война длится уже больше дней, чем Первая мировая, она же Великая война. Правда, те же эксперты называют нынешнюю войну «локальной», а локальные войны могут продолжаться довольно долго. Говорят о том, что все 2020-е и часть 2030-х гг. война будет то затухать, то продолжаться. Но если посмотреть в исторической ретроспективе, то война России против независимой Украины — тогда Украинской Народной Республики — началась еще в 1918 году.
УНР была костью в горле не только для большевиков, но и для сторонников «единой и неделимой России», войсками которой в тот период на территории Украины командовал генерал Антон Деникин.
Британские политики, в том числе Уинстон Черчилль, видели главную угрозу в большевизме и рассчитывали на координацию всех антибольшевистских сил бывшей Российской империи. Однако генерал Деникин, оставаясь сторонником «единой и неделимой», категорически отказывался признавать украинскую государственность и предпочел конфликт с УНР сотрудничеству. Антибольшевистский лагерь оказался расколот, чем в конечном счете воспользовались большевики. В результате проиграли все и на долгие годы утвердился диктаторский режим, в котором Украине была отведена роль «квазигосударства» — последствия хорошо известны: террор, уничтожение национальной интеллигенции, Голодомор, война, послевоенные репрессии…
В 1991 году Украина стала формально независимым государством, но в кремле отнеслись к этому как к временному явлению. Но когда в 2004 году случился первый Майдан, а потом в 2013—2014 второй Майдан, стало понятно, что Украина решительно порывает с имперским и советским прошлым. «Чекисты» в кремле не могли этого допустить и начали ползучую агрессию в Крыму и на Донбассе, а в 2022 году и полномасштабное вторжение. Так что, выходит, наша война длится уже более 100 лет с перерывом.
«Кризис больших стрел» и армия роботов
Весеннее наступление, от которого многие ожидали серьезных результатов, к началу июня выглядело удивительно скромно: по оценке DeepState, за весь май российские войска сумели продвинуться лишь на 14 квадратных километров. На фронте длиной более 1000 км это уже не прорыв, а статистическая погрешность.
Военные историки давно ввели понятие «кризиса больших стрел» — момента, когда классические доктрины прорыва и охвата упираются в изменившуюся реальность поля боя. Первая мировая превратила наполеоновские маневры в окопное стояние. Нынешняя война делает с доктринами Второй мировой примерно то же самое, только механизм другой. «Прозрачное поле боя» — термин, вошедший в обиход военных аналитиков — означает, что любое скопление техники немедленно обнаруживается и поражается. Огромные бронетанковые кулаки, которые должны были взламывать оборону, вязнут под роями FPV-дронов прежде, чем успевают развернуться в боевой порядок.
Украина сделала из этой реальности оперативный вывод. 11 июня был учрежден День Сил беспилотных систем — нового рода войск, не имеющего прямых аналогов ни в одной армии мира. Это не просто праздничная дата в календаре. Это институциональное оформление новой военной философии: война, в которой человек все больше управляет машиной на расстоянии, а машина берет на себя самые смертоносные участки работы. Наземные дроны-роботы — UGV — уже регулярно доставляют боеприпасы на передовую там, где появление человека означало бы верную гибель.
Мировые военные академии будут изучать эту войну десятилетиями. Украина, не по своей воле оказавшаяся полигоном нового типа вооруженного противостояния, переписывает учебники военного дела в режиме реального времени, под огнем.
Общество и государство: «новый контракт»
12 июня был объявлен курс на трансформацию, которая тихо, без громких деклараций, меняет саму природу отношений между гражданином и государством в условиях войны.
Военным на передовой, тем, кто держит «нуль», линию непосредственного соприкосновения, повышены выплаты до уровня, эквивалентного примерно 7000 долларов в месяц. Одновременно введены фиксированные краткосрочные контракты и упрощенная система рекрутинга. Финансовый купол над всем этим — очередной кредитный транш Евросоюза, превращающий европейскую поддержку из политического жеста в операционную реальность украинской армии.
Можно смотреть на эти цифры как на статистику. Но за ними нечто более важное: признание. Государство признает, что пятый год войны — это не второй и не третий. Что человеческий ресурс имеет пределы. Что патриотизм — мощная, но не бесконечная сила и что общество, исчерпавшее первоначальный порыв, нуждается в честном договоре, а не в мобилизационных императивах советского образца. Юридическое оформление этого нового курса еще не завершено, но работа уже начата.
Здесь стоит остановиться и вспомнить, откуда Украина вышла. Советская модель мобилизации строилась на принуждении, страхе и идеологическом давлении, и именно эту модель, слегка осовремененную, Россия воспроизводит сегодня: штрафные санкции, уголовное преследование уклонистов, военкоматы с автозаками. Украина пытается двигаться в ином направлении: к рыночной, прагматичной, добровольно принимаемой логике контракта. Государство говорит солдату: я вижу тебя, я знаю, чего прошу, и готово платить соразмерную цену. Однако это движение происходит вовсе не автоматически — все еще нередки случаи административной недобросовестности, коррупции, формального подхода к решению ключевых вопросов. Это неизбежно в условиях войны. Но главное, что в подобных случаях люди не молчат, и если соответствующие органы действуют с нарушением законодательства, апеллируют к общественным и правозащитным организациям.
Это взросление в точном смысле слова. Не риторическое, не церемониальное, а институциональное. Молодые государства, особенно постсоветские, долго не решаются говорить с собственными гражданами на языке честного обмена — слишком глубоко въелась привычка к мобилизационной риторике, к апелляции к долгу и жертве. Украина под давлением обстоятельств, которых не пожелала бы себе ни одна страна, нащупывает другой язык. Язык договора. Этот переход дается нелегко, но он необходим.
Европейские деньги в этой конструкции не просто финансовый инструмент. Они часть более широкой логики: Украина встраивается в европейскую систему и политически, и тем, как она обращается со своими гражданами на войне. Это медленный, болезненный, но необратимый процесс.
Культурный фронт: тексты войны и прощание с «Белой гвардией»
В конце мая — начале июня Киев жил в режиме раздвоенного времени. По ночам — тревоги, метро, баллистика в небе. Днем — очереди за книгами.
«Книжный Арсенал», ежегодный литературный фестиваль, прошел с 28 по 31 мая. Очереди в этом году были длиннее обычного, и это само по себе требует осмысления. Казалось бы, какая связь между воздушными тревогами и спросом на поэзию? Но связь прямая, и она давно известна историкам культуры: в моменты экзистенциальной угрозы общество тянется к слову с особой жадностью. Слово дает форму тому, что иначе остается невыносимым хаосом.
Доминировала в этом году милитарная и ветеранская поэзия — голоса людей, прошедших через окопы и плен. Куратором одной из программ выступил Максим Буткевич — правозащитник, освобожденный из российского плена, человек, чья биография сама по себе стала текстом о цене убеждений. Его присутствие на фестивале — не символический жест, а свидетельство: украинская культура не уходит от войны, она ее перерабатывает, превращает в язык, в смысл, в память.
Именно здесь — между строк фестивальных каталогов и очередями за книгами — уместно вспомнить о том, чего больше нет.
27 апреля 2026 года, ровно через 40 лет после Чернобыльской катастрофы, в Киеве после долгой реставрации открылся обновленный Национальный музей «Чернобыль». Открылся — и простоял 27 дней.
В ночь на 24 мая российская ракета уничтожила его почти полностью. Вместе с ним пострадали Национальный художественный музей, университеты, церкви, филармония. Но именно попадание в Чернобыльский музей несет в себе особую смысловую нагрузку, которую трудно счесть случайной. В 1986 году советское государство скрывало правду о катастрофе — лгало своим гражданам, лгало миру, отправляло ликвидаторов на смерть в режиме информационной блокады. Музей был местом, где эта правда хранилась, осмыслялась, передавалась следующим поколениям. Российская ракета 2026 года и советская ложь 1986-го — это не метафорическое сближение. Это один и тот же жест, повторенный через сорок лет другими средствами. Украинская культура умеет считать такие рифмы.
Через десять дней после удара по музею, 4 июня, на Андреевском спуске демонтировали памятник Михаилу Булгакову. Бронзовая фигура писателя, сидящего на скамейке, — скульптор Николай Рапай работал над ней пять лет — была аккуратно снята с постамента и передана на хранение наследнице автора. Киевский городской совет принял это решение еще в декабре 2025 года, сославшись на заключение Института национальной памяти.
Я хочу говорить об этом честно — именно потому, что тема болезненная, и именно потому, что аудитория этого журнала заслуживает честного разговора, а не удобных упрощений.
Булгаков — великий писатель. «Белая гвардия», «Мастер и Маргарита», «Дни Турбиных» — это не российская имперская политика, это литература, которая переживет любые политические решения любых городских советов. Я люблю эти книги. И я хочу, чтобы музей на Андреевском спуске продолжал работать как место памяти о человеке, который родился в этом городе и написал о нем лучшие свои страницы.
Но я также понимаю украинцев. Не как аналитик, а как человек, который следит за этой войной не по сводкам. Отношение к русской культуре в Украине сегодня опосредовано травмой: ракетами, которые прилетают каждую ночь, именами погибших, зачитываемыми на траурных церемониях. Когда культура страны-агрессора занимает публичное пространство, это перестает быть нейтральным эстетическим фактом и становится вопросом о том, чья память здесь хозяйка.
Есть деталь, которую российские комментаторы, как правило, опускают: памятник не уничтожен. Он передан наследнице скульптора — его дочери. Это различие существенное, оно говорит о том, что речь идет не о варварстве, а о болезненном, но осознанном выборе общества, которое переосмысляет свое публичное пространство под обстрелами.
Дискуссия вокруг демонтажа вспыхнула мгновенно — в прессе, в соцсетях — и, думаю, будет возвращаться еще не раз. Это один из тех разговоров, которые война не закрывает, а открывает.
Я хочу добавить к нему один аргумент, который, кажется, в этой дискуссии звучит редко.
Булгаков написал о крушении мира «кремовых штор» — того уютного, устроенного, интеллигентского быта, который считает себя вечным ровно до того момента, когда история врывается в окно и жестоко ломает его. Турбины у своих каминов, с книгами и разговорами, с ощущением, что цивилизация — это надежная конструкция. А потом — петлюровцы, большевики, белые, снова петлюровцы. Исторический вихрь, в котором невозможно сориентироваться, потому что сам вихрь меняет направление быстрее, чем человек успевает осмыслить предыдущий поворот.
Этот образ сегодня резонирует и в Украине, и далеко за ее пределами. Многие люди, читающие эти строки, пережили собственное крушение «кремовых штор». Знают, как это, когда история врывается лично к тебе. А если уж совсем прямо говорить, когда русская ракета влетает в твой дом, прямо в твою квартиру — и еще хорошо, если в этот момент там не оказалось людей и никто не погиб. Но весь твой домашний мир, твоя библиотека, которую собирал всю жизнь, любимые игрушки твоих детей, фотографии близких людей — все это сгорает в адском пламени. Какие уж тут «кремовые шторы»...
Но вот что я думаю о самом Булгакове и о суде над ним. Он не так понял украинскую революцию, как понимаем ее мы сейчас — с дистанцией в сто лет, с грудой исторических исследований, со знанием того, чем все кончилось. Но должен признаться честно: когда я пытаюсь мысленно поставить себя на его место — молодой киевский врач, русскоязычный интеллигент в центре исторического цунами 1918—1919 гг. — я не уверен, что сам разобрался бы лучше. Деятели УНР в те же самые месяцы далеко не всегда понимали друг друга. История в момент свершения непрозрачна для всех ее участников, не только для тех, кто потом оказывается «не на той стороне». Да и нынешние украинские историки не перестают спорить об исторической роли таких личностей, как Симон Петлюра, Павел Скоропадский...
Это не оправдание и не приговор. Это попытка смотреть на человека в его времени, а не судить его из нашего.
Позиции героев «Белой гвардии» и позиция автора — разные вещи. Это азбука литературоведения, но в накаленных дискуссиях об имперских символах азбуку легко забыть. Булгаков всю жизнь существовал в силовом поле противоречий, которые не разрешались — он был киевлянином, писавшим по-русски, автором, произведения которого Сталин запрещал, но не мог перестать смотреть на сцене. Судьба Михаила Булгакова сама по себе уже документ эпохи, в которой разорванная идентичность была не культурной позицией, а условием выживания.
Варвары вопросов не задают. То, что украинское общество задает этот вопрос громко, болезненно, не приходя к единому ответу, говорит о его зрелости. И о том, что процесс деколонизации культурного пространства — это не акт разрушения, а акт мышления. Тяжелого, противоречивого, иногда несправедливого в частностях, но необходимого.
И буквально в тот момент, когда я готовлю этот материал — воскресенье, 14 июня, вторая половина дня, — приходит сообщение об атаке «шахедов» на центр Харькова. Шестеро пострадавших, среди которых одномесячная девочка, которую немедленно госпитализировали. Дроны ударили по зданию Художественного музея Харькова. Сильно пострадал тот зал, где обычно выставлялась картина Ильи Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». К счастью, картину эвакуировали ранее в более безопасное место, повреждена только рама. В здании музея, построенного по проекту известного архитектора Алексея Бекетова в 1913 году, вспыхнул пожар. Его удалось загасить, но здание и некоторые картины из фонда музея, которые не успели вывезти, пострадали.
Интеллектуальная зрелость: конец иллюзий
В начале июня в Киеве прошла конференция DOU Day — ежегодное мероприятие украинского IT-сообщества, давно переросшего отраслевые рамки и ставшего чем-то вроде зеркала, в котором общество рассматривает само себя. В этом году одно главных событий — интервью с публицистом и политическим аналитиком Виталием Портниковым, оно немедленно вышло за пределы конференц-зала.
Конфликт разгорелся в прямом эфире. Портников раскритиковал модератора встречи Юрия Федоренко за слабую подготовку к разговору и обвинил его в лоббировании интересов министра обороны Михайла Федорова. Мнения разошлись: сторонники Портникова аплодировали прямоте и хвалили за отказ терпеть некомпетентность, критики называли его поведение менторским и пренебрежительным.
Я не собираюсь выносить приговор ни одной из сторон этой конкретной коллизии. Меня интересует другое — факт того, что подобная дискуссия стала событием. Среди тезисов, которые накрепко засели в памяти слушателей, был такой: «Военный — это не смена профессии, это обязанность». В стране на пятом году войны это высказывание со смыслом и последствиями.
Но важнее содержания — интонация. Украинский интеллектуальный класс все менее склонен к той деликатной дипломатичности, которую международные площадки иногда принимают за признак зрелости. На самом деле она нередко оказывается просто усвоенной позицией жертвы, ищущей расположения. Портников — человек, который давно и последовательно отказывается играть эту роль. Его резкость — это позиция: разговор о войне и ее смыслах должен вестись на языке точного анализа, а не утешительных нарративов, удобных для западной аудитории.
Это маркер взросления нации — возможно, один из самых точных в нашем репортажном периоде. Не победные реляции и не риторика стойкости, а готовность к неудобному разговору — с союзниками, с собственным обществом, с самими собой. Украина все настойчивее говорит с миром не языком просителя, а языком субъекта.
Дальние горизонты
В ночь с 9 на 10 июня украинские ракеты «Фламинго» — FP-5, разработка собственного военно-промышленного комплекса, — поразили военный завод ВНИИР-Прогресс в Чебоксарах, производящий компоненты для российских дронов и ракет. Чебоксары расположены примерно в 1000 км от украинской границы. Одновременно под удар попал Куйбышевский нефтеперерабатывающий завод в Самарской области мощностью около 7 млн т нефти в год — примерно 2,5 % от общего объема нефтепереработки России.
Тысяча километров. Это расстояние от Киева примерно до Варшавы. Война, которую принято локализовать на карте Донбасса, незаметно вышла за пределы любых прежних географических представлений о ней.
Зеленский назвал эти удары «украинскими дальнобойными санкциями» — формулировка точная и саркастическая одновременно. Пока международная дипломатия обсуждает санкционные пакеты, Украина выставляет собственные в виде высокоточных ударов по военно-промышленной инфраструктуре страны-агрессора.
Три недели, которые мы проследили в этом репортаже, складываются в картину, имеющую свою внутреннюю логику.
Ночные бомбоубежища и привычка жить под тревогой. Роботы на передовой и 14 квадратных километров российского «наступления» за месяц. Новый контракт между государством и солдатом — честный, рыночный, без советской риторики жертвы. Очереди за ветеранской поэзией на «Книжном Арсенале». Уничтоженный Чернобыльский музей — и общество, которое продолжает задавать вопросы о памяти и идентичности даже под обстрелами. Пустой постамент на Андреевском спуске и незакрытый разговор о Булгакове. Портников, отказывающийся от роли удобного собеседника. Ракеты над Чувашией.
Это не хаос. Это — контуры страны, которая мужает на глазах. Не в смысле пропагандистской бодрости, а в точном историческом смысле: страны, которая вырабатывает собственный язык, собственные институты, собственное место в европейской истории. Выдавливая медленно, болезненно, не без ошибок остатки имперского прошлого. Не только российского — своего собственного постколониального, советского и провинциального прошлого тоже.