Шестьдесят пять лет назад в Калуге вышел в свет альманах «Тарусские страницы», в котором наряду с именами Марины Цветаевой, Николая Заболоцкого, Константина Паустовского прозвучали имена к тому времени еще не очень известные, а то и вообще неизвестные, украсившие впоследствии историю отечественной литературы: Борис Слуцкий, Давид Самойлов, Булат Окуджава, Евгений Винокуров, Наум Коржавин, Борис Балтер, Аркадий Штейнберг, Николай Панченко, Юрий Трифонов, Владимир Максимов, Юрий Казаков, Владимир Корнилов… Вся эта россыпь имен находилась в оглавлении альманаха, быстро ставшего знаменитым.

Это было время так называемой хрущевской оттепели, недавно было вынесено из мавзолея тело Сталина, шла реабилитация незаконно репрессированных в годы сталинского режима. Один за другим появлялись новые писатели и столь же новые по языку, мироощущению, изобразительным средствам произведения: «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына, «Факультет ненужных вещей» Юрия Домбровского, романы Георгия Владимова, повести и рассказы Василия Аксенова и Владимира Войновича, пьесы Александра Володина, песни Булата Окуджавы, стихи Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского, Беллы Ахмадулиной… Возникали новые журналы и альманахи: «Юность», «Литературная Москва» (последний, правда, не был новообразованным — он возобновил издание, и им теперь руководила редколлегия, не назначенная сверху, а выдвинутая писательской общественностью). Открывались новые театры: «Современник», чуть позже «Театр на Таганке».

Но даже на этом фоне альманах «Тарусские страницы» весьма заметен — велика в нем концентрация неприемлемых для власти произведений: материалы Александра Гладкова о Всеволоде Мейерхольде, расстрелянном два десятилетия назад; первая публикация Надежды Яковлевны Мандельштам (под псевдонимом Н. Яковлева); очерк Фриды Вигдоровой, будущей хронистки суда над Иосифом Бродским; стихи отбывшего сталинскую ссылку Наума Коржавина, прежде почти не публиковавшегося…

Но для меня в то время самой важной стала публикация Бориса Балтера «Трое из одного города», оказавшаяся первой частью его автобиографической повести «До свидания, мальчики!», потому что Борис Балтер приходился мне двоюродным братом, на 20 лет старше меня.

Ветеран войны, майор в отставке, не видевший себя на другом поприще, кроме военного — он поступил в академию им. Фрунзе, откуда, по моему мальчишескому разумению, открывалась дорога в генералы. Но был отчислен с первого курса то ли по пятому пункту, то ли за роман с генеральшей. Пришлось мучительно искать новые пути в жизни, в результате Борис решил стать писателем.

Высокий, сильный (о его сердечной недостаточности я тогда или не знал, или не придавал этому значения), он бывал у нас в 14-метровой комнатке на окраинной улице Москвы — не только в силу родственных чувств, но и потому, что ему (вначале студенту Литературного института) было интересно общение с моим отцом, художником-живописцем. Борис читал у нас первые свои рассказы, а мы — отец, мама и я, — сидя вокруг обеденного стола, внимательно слушали его взволнованное чтение.

А позднее, по мере взросления, я стал бывать в его квартире на Песчаной улице. Был я у Бориса и вскоре после выхода в свет «Тарусских страниц». Об участии его в этом издании отец узнал от кого-то из друзей, альманах был раздобыт и прочитан — в первую очередь, конечно, фрагмент повести «До свидания, мальчики», которая целиком была опубликована затем в журнале «Юность». Отец прочел ее с удовольствием, но ему не понравилось, что Борис изменил некоторые реальные факты, придав им более выигрышный вид, в частности, идеализировал свою мать (родную сестру отца Соню) в образе матери Володи Белова. Мне же повесть безоговорочно понравилась своим лиризмом, достоверностью передачи юношеских переживаний.

В тот вечер Борис был несколько возбужден, ему приходилось то и дело выходить из комнаты, потому что в коридоре звонил телефон. Его поздравляли с успехом. Иногда разговоры были слышны через открытую дверь. Отвечая на вопрос неведомой мне женщины-критика, Борис сказал, что сейчас из писателей ему ближе всех Василий Аксенов со своим «Звездным билетом». Перед моим уходом он спросил, есть ли у нас дома «Тарусские страницы», но я из-за приступа какой-то странной с сегодняшней точки зрения стеснительности (или боясь разочаровать его отсутствием альманаха у нас) отказался взять у него экземпляр, о чем потом очень долго сожалел.

О литературном дебюте Бориса Балтера вспоминал позднее Станислав Рассадин:

Прозаик Балтер возник внезапно, словно бы взрыв. И слава... Да, не известность, а именно слава тоже пришла в один миг. Как обрушилась. Повесть, частью сперва напечатанная в легендарном сборнике «Тарусские страницы», а затем, целиком, в популярнейшей «Юности» (горы писем, самум восторгов), стала… и пьесой — спектакль в «Ленкоме», куда только что пришел Анатолий Эфрос, хоть инсценировку поставил и не он сам, юный Збруев; тогдашний кинокумир Леонид Харитонов, дебютантка Оля Яковлева... А там и фильм, снятый Михаилом Каликом, ныне объявленный киноклассикой.

Альманах «Тарусские страницы», составленный пользовавшимся безусловным общественным авторитетом писателем Константином Паустовским (при участии жителей Тарусы поэта-фронтовика Николая Панченко, драматурга и переводчика Николая Оттена, поэта, переводчика и художника Аркадия Штейнберга, редактора калужского издательства Владимира Кобликова), как в конце семидесятых и другой «взрывной» альманах, «Метрополь», лидером которого явился Василий Аксенов, представлял собой вызов существовавшей государственной цензуре, который был бы невозможен в Москве, но осуществился в провинциальной Калуге. Выход «Тарусских страниц» осуществился благодаря тому, что ответственность за него взял на себя секретарь калужского обкома по идеологии, разрешивший не пропускать тексты через московскую цензуру.

Вскоре после появления альманаха главного редактора Калужского издательства Романа Левита сняли с должности, партийному чиновнику было поставлено на вид, Владимир Кобликов тоже не остался «неотмеченным». Выход неподцензурного издания нарушал монополию власти на идеологическое воспитание граждан, чего та не могла допустить. Он явился, по известному выражению Булата Окуджавы, «глотком свободы» для участников альманаха и для многих тысяч его благодарных читателей.

Перипетии с выходом «Тарусских страниц» Окуджава замечательно описал в воспоминаниях о Борисе Балтере:

Наконец «Тарусские страницы» вышли тиражом в 75 000 экземпляров! Вспыхнул праздник, но тут же погас, так как стало известно, что по распоряжению сверху основная часть тиража была уничтожена на корню, а оставшиеся 30 000 разрешили продавать с лотков. И ни одного экземпляра — ни в магазины, ни в библиотеки... Но и это был праздник! И на его непривычном фоне казались особенно яркими несколько эпизодов.

Мы собрались в отделе литературы «Литгазеты». Мы — несколько авторов «Тарусских страниц». Щупали свежие номера. Ликовали. Это была по тем временам красивая книжка. Вдруг распахнулась дверь, и в комнату ворвался литературный критик Григорий Соловьев. Маленький, невзрачный, с бегающими глазками. Он держал в руках наш новенький сборник.

Глазки его горели. Он крикнул с порога:

— Ну, ребята, это такая книжка, что можно, даже не читая, а только по фамилиям авторов учинить разгром!

Мы молчали. Бывший беспризорник В. Максимов прошипел:

— Ну ты, давай отсюда!..

Вскоре Романа Левиту, редактора этого сборника, сняли с работы за политическую близорукость. Мы, авторы, решили за него заступиться. Написали письмо М. Суслову с требованием нас принять. Но кардинал встречаться с нами не пожелал, а поручил это крупному партийному чиновнику Романову. Нас вызвали. Мы явились. Мы сидели в кабинете перед самим Романовым и ждали, что он скажет.

В глазах его были тоска и недоумение. Он спросил:

— Отчего же вы не понесли свои произведения в «Новый мир», например?

Все молчали. Максимов разъяснил дружелюбно:

— Мы ходили, но они не захотели печатать.

— Ну в «Знамя» сходили бы, — вяло посоветовал Романов.

— Мы пришли к вам, — сказал кто-то из нас, — чтобы спросить, почему сняли с работы Романа Левиту?

— А в «Знамя» почему не ходили? — спросил Романов.

— Были и в «Знамени», — сказал Максимов.

— Кому нужен этот ваш сомнительный сборник? — спросил Романов, глядя мимо нас. — Можно было бы, ну скажем, в «Новый мир»...

— Были в «Новом мире», — резко сказал кто-то из нас, а может, и я.

Наступило молчание. Говорить было нечего. Мне, помнится, было даже смешно. Видимо, нервное.

— А чего же в «Знамя» не понесли? — спросил Романов.

— В «Знамени» тоже были, — сказал Максимов.

Кто-то из нас сказал:

— Нас, собственно, беспокоит судьба редактора сборника. За что его уволили?

Романов долго молчал. Потом сказал:

— Можно было бы и в другие журналы. Вон их у нас сколько...

— Носили, — сказали ему.

— А в «Новый мир»? — спросил он. Он смотрел в сторону. На лице его было страдание. — Или, наконец, в «Знамя»... Пошли бы в «Знамя»...

Оставалось поблагодарить за беседу. Прощаясь, Романов облегченно вздыхал…

Замечу кстати, что Борис Балтер тоже жил в то время в Тарусе и принимал участие в создании альманаха, был близок к Паустовскому, который уважал в нем фронтовика и любил бывшего участника его семинара в Литературном институте. Балтер упоминается в связи с этим в воспоминаниях Лазаря Лазарева, впоследствии заместителя главного редактора журнала «Вопросы литературы» и главного редактора журнала:

Помню, как-то Борис пригласил съездить с ним в Тарусу навестить Константина Георгиевича Паустовского. Стояли волшебные сентябрьские дни. И у Константина Георгиевича возникла мысль всем вместе поехать по Оке, там поговорим, а он и рыбу половит — он тут же начал собирать удочки. Увы, выяснилось, что ни одна из лодок — у него их было две — к путешествию не готова, барахлили моторы. Пришлось отправиться на рейсовом речном трамвае. В дороге Константин Георгиевич, посмеиваясь, рассказывал — это сразу превращалось в новеллу: «А в прошлом году, когда здесь жил Борис, все было в полном порядке. Деньги плачу те же, что и прежде, но что я для них? А при Борисе механики по струнке ходили, все работало, как часы, — видно, угадывали в нем командира полка. Нет, не распекал, не ругался, даже голоса не повышал, если что не так. Только глянет и спросит: «Твоя как фамилия?» И они чувствовали, что у него есть право наводить порядок, понимали, с кем имеют дело.

Вспоминая знаменитый альманах, ставший вехой в культурной жизни советского времени, хочется привести несколько памятных текстов из него, которые запомнились, может быть, и по другим, более поздним изданиям, но приятно удостовериться в том, что впервые они увидели свет в «Тарусских страницах»:

 

Евгений Винокуров

*  *  *

Боюсь гостиниц. Ужасом объят

При мысли, что когда-нибудь мне снова

Втянуть в себя придется тонкий яд

Ковров линялых номера пустого.

 

Боюсь гостиниц. Это неспроста.

Здесь холодом от окон веет люто.

Здесь лампа. Здесь гардины. Здесь тахта.

Иллюзия семейного уюта.

 

Боюсь гостиниц. Может, потому,

Что чувствую, что в номере когда-то

Остаться мне случится одному.

Навеки. В самом деле. Без возврата.

 

Давид Самойлов

*  *  *

Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал.

Я любил, размышлял, воевал.

Кое-где побывал, кое-что повидал,

Иногда и счастливым бывал.

 

Гнев меня обошел, миновала стрела,

А от пули — два малых следа.

И беда отлетала, как капля с крыла;

Как вода, расступалась беда.

 

Взял один перевал, одолею второй,

Хоть тяжел мой заплечный мешок.

Что же там, за горой? Что же там — под горой?

От высот побелел мой висок.

 

Сорок лет. Где-то будет последний привал?

Где прервется моя колея?

Сорок лет. Жизнь пошла за второй перевал.

И не допита чаша сия.

 

Борис Слуцкий

*  *  *

Умирают мои старики —

Мои боги, мои педагоги,

Пролагатели торной дороги,

Где шаги мои были легки.

 

Вы, прикрывшие грудью ваш возраст

От ошибок, угроз и прикрас,

Неужели дешевая хворость

Одолела, осилила вас?

 

Умирают мои старики,

Завещают мне жить очень долго,

Но не дольше, чем нужно по долгу,

По закону строфы и строки.

 

Наум Коржавин

Легкость

Все это так:

неправда,

зло,

забвенье…

Конец его друзей (его конец).

И столько есть безрадостных сердец,

А мы живем всего одно мгновенье.

Он каждый раз об это разбивался:

Взрывался… бунтовал… И — понимал.

И был он легким.

Будто лишь касался,

Как будто все не открывал, -

а знал.

А что он знал?

Что снег блестит в оконце.

Что вьюга воет. Дева сладко спит.

Что в пасмурные дни есть тоже солнце,

Оно за тучей

греет и горит.

Что есть тоска,

но есть простор для страсти,

Стихи

и уцелевшие друзья,

Что не теперь, так после будет счастье,

Хоть нам с тобой надеяться нельзя.

Да! Жизнь — мгновенье,

и она же — вечность.

Она уйдет в века, а ты — умрешь,

И надо сразу жить —

и в бесконечном,

И просто в том,

в чем ты сейчас живешь.

Он пил вино и видел свет далекий.

В глазах туман, а даль ясна… ясна…

Легко-легко… Та пушкинская легкость,

В которой тяжесть

преодолена.