Писатель открывался в разных измерениях: как мальчик в Париже, сын советского дипломата; как молодой литературный критик, публикующий работу о маркизе де Саде в коммунистической стране; как философ, способный подняться над текущим днем и говорить о коллективной и индивидуальной вине.

Книга Ерофеева — это попытка разобрать русское сознание через притчу, фантасмагорию и личную память. Роман начинается с истории о бабушкиной чашке — и в этой бытовой сцене концентрируется то, что автор называет «русской виной». «Моя бабушка никогда не говорила: „Я разбила чашку“. Она говорила: „Чашка разбилась“. Как будто чашка могла разбиться сама по себе». Это не просто языковая особенность. По мысли писателя, это способ вытеснения ответственности: «Выталкивание вины вовне — русский национальный спорт».

Ответ на вопрос, существует ли сегодня в России надежда, прозвучал жестко: «Надежда в России умирает первой. Что такое надежда? Это гадина, особенно в тяжелых обстоятельствах». И тут Ерофеев вспомнил, как когда-то в 1990-х, ему пришлось импровизировать лекцию во Владимирском централе. И когда речь зашла о «гадине-надежде», зал притих. После лекции заключенные выстроились в очередь с коробками спичек — единственным имуществом, на котором можно было оставить автограф.

На вопрос о российском сознании Ерофеев ответил сравнением с «Бигмаком»: сверху — «да, верим», снизу — «нет, не верим», а в середине — котлета равнодушия. В этой грубоватой, но точной метафоре схвачена расслоенность сознания — способность одновременно соглашаться, сомневаться и уклоняться от ответственности.

Разговор двигался от личного к общему, от детства к философии, от литературы к политике. Иван Толстой аккуратно возвращал беседу к книге, к попытке понять, чем «новое варварство» отличается от прежнего и почему признание вины так трудно.

В конце встречи Ерофеев сформулировал свое понимание писательства так: «Писатель — это way in, внутрь, в комнату, где у читателя есть свобода». Свобода писать и свобода читать — две основы культуры. И когда с книгами начинают бороться — изымать, запрещать, заворачивать в серую бумагу — речь идет о страхе перед этой свободой.

Пражский книжный клуб, которому этой весной исполняется три года, в очередной раз подтвердил свою роль серьезной культурной институции. Вечер Виктора Ерофеева стал не только презентацией книги, но и попыткой честного разговора о русской вине, ответственности и будущем.