Василий Георгиевич Федоров (1895-1959) писатель, публицист, поэт, актер. Родился в Херсоне. В 1915 году окончил 1-ю мужскую херсонскую гимназию и поступил на юридический факультет Новороссийского университета в Одессе. В 1917 году призван в армию, через два месяца отпущен по болезни. В апреле 1921 года перебрался к родственникам в Бессарабию. Арестован в городе Бендеры и переведен в кишиневскую тюрьму. Был освобожден благодаря хлопотам литературного критика А. М. Пильского. Осенью 1921 года переехал в Бухарест, где освоил сразу несколько профессий: работал маляром в железнодорожном депо, репетитором, платным хористом в церковном хоре. Выступал в украинской оперетте, где исполнял роль Петра в комической опере Н. В. Лысенко «Наталка-Полтавка». Летом 1922 года перешел румыно-чешскую границу, был арестован, но вскоре освобожден. Осенью того же года был зачислен на Русский юридический факультет в Праге. Параллельно с учебой выступал с гастролями в музыкально-танцевальном ансамбле (пел, аккомпанируя себе на балалайке, русские песни и цыганские романсы). В 1926 году из-за воспаления легких оставил сцену, а в 1927 году ― учебу. Член Союза русских писателей и журналистов в Чехословацкой республике, участник кружка «Делиборка» и литературного объединения «Скит», в котором особенно близко сдружился с поэтом Вячеславом Лебедевым. С 1945 года преподавал русский язык на различных курсах и в кружках. С конца 1949 года работал в системе внешней торговли переводчиком. Похоронен на Ольшанском кладбище.

 

Суд Вареника[1]

Во всем облике Вареника, в его лукавых глазах, в растрепанной бороде и помидорного цвета лысине, и в том, что он часами теперь просиживал на опрокинутой у берега бочке, — было что-то от Диогена. По-диогеновски свисали вниз босые ноги, и седые брови лохматились по-диогеновски, но ругался Вареник по-своему, как говорится, «в три этажа». Впрочем, с того времени, как в голову ему стали приходить разные мысли, сделался ленивее на язык. Даже Соплячиха, уже на что бойкая баба, а и та не могла его расшевелить.

— Чекистов засылають, слышь? — шептала Соплячиха, пугливо оглядываясь по сторонам. — Тровлють народ… Учителя Хлюстова убили… народ морят голодом…

Но Вареник слушал рассеянно.

«Каждый чего-то хотит», — думал Вареник. И жизнь ему казалась солдатской кашей, где ничего нельзя было разглядеть, но все было размешано вместе — и грязь, и всякая пакость…

 

I

В тени высокого обрыва стояла Вареникова хата. Стояла она особняком, на краю Цыганской Слободки, почти на самом берегу. Когда-то старательно сложенный плетень теперь развалился и порос мхом. Полая вода нередко обрушивалась во двор, и бедные куры, выучившиеся по этому случаю летать, кольцом унизывали высокие вербы. Оттуда они слали революционный привет отяжелевшему петуху, тщетно подпрыгивающему на одном месте.

Но вот наступало лето, Днепр входил в берега, и только лужи у хаты все еще славословили весну…

Когда-то в молодые годы, еще при жизни жены, Вареник развел огород. Теперь от того времени остался хрен, густо разросшийся по всему двору, перебравшийся затем в соседний пустырь и оттуда на улицу, так что слободские пьяницы закусывали иногда на ходу, выдергивая из земли горькие корни. Но всего выше и гуще росли лебеда и крапива...

Когда пришла революция и воробьи улетели в буржуазные страны, Вареник прослыл кулаком.

— Ты нас на понт не бери, — говорил председатель комбеда Сенька Чихун. — Награбил, отец, за усю свою жизнь, отдавай теперь для народного блага.

— Вот штоб мине провалиться! — доказывал Вареник. — Штоб у мине на языке чирь выскочил!

Но из сельсовета пришла бумага: чтобы курей отдать для колхоза. А по случаю укрывательства ― к высшей мере наказания, хоша и вплоть до телесного расстрела.

Получил Вареник бумагу и покрутил головой.

— Чтоб вам мозги повытрусило! — сердито проворчал он.

Но кур все-таки пришлось отдать. Вскоре после этого нагрянула к Варенику комиссия из сельсовета и перевернула весь дом вверх тормашками.

— Ты, папаша, не укрывай, — говорил Сенька, стреляя по сторонам своими черными цыганскими глазами. — Отдасишь все добровольно — волоска у тебе на голове не тронем.

И Сенька ухмылялся собственной остроте, так как у Вареника и без того голова была совсем лысая.

— Нате, берите, архаровцы! — кричал Вареник почти исступленно. — Пейте мою кровь, комары распроклятые!

— А ты не ершись, — говорил Сенька, роясь в перинах и опрокидывая сундуки. — Это тебе не при старом режиме…

Когда же комиссия с трудолюбивым рвением мышей откопала в сенцах последний мешок муки, Вареник почти взвыл от досады и обложил всю комиссию отборной бранью. С этого, собственно, случая, перешагнув через октябрьский переворот и февральскую революцию, через святейшую инквизицию и крестовые походы, через до и после Рождества Христова и вообще через тьму веков, Вареник вплотную приблизился к греческому философу Диогену. Странные мысли стали навещать Вареника, но он хранил их только для себя…

Все было как бы не то, не так, как прежде. То есть в природе вокруг все было по-прежнему, но жизнь была совсем иная. Как будто с последней курицей вынесли из дому что-то крепкое и прочное… И даже не то было странно, что вынесли добро, а то, как его вынесли — запросто, как из своей хаты, за здорово живешь… его, наработанное мозолями…

И все, на что он ни смотрел вокруг, казалось ему нелепым. Непонятно было, почему отобранная от мужиков картошка гнила на складе в городе, почему чекой заправлял бывший барчук из выгнанных гимназистов. Непонятная росла молодежь — комсомолки и комсомольцы.

— По тебе, папаша, на кладбище черти молебен служат, — сказал ему однажды соседский комсомолец Гришка.

— Ах, ты… — начал было Вареник, но запнулся и замолчал. От обиды и огорчения ему перехватило горло.

— Помирать пора, папаша! — кричал вдогонку Гришка, когда Вареник, повернувшись, побрел ко двору.

«Это мине помирать… — задыхаясь, думал Вареник. — Помирать в шестьдесят лет?..»

А он еще гнул в руках подковы, и ни один молодой не мог с ним равняться здоровьем.

«Как же так помирать?» — недоуменно думал Вареник, сидя по утрам на бочке…

И светлыми майскими ночами, когда в вершинах верб, как в девичьих юбках, путался озорной месяц, Вареник лежал на постели с открытыми глазами и думал о смерти.

Осторожно он ощупывал свое тело: оно дышало, жило, еще мускулистое и крепкое, как старый пень, о который ломаются топоры. Вот разве борода седая и лысина…

«Уйтить разве к дочке?» — продолжал думать Вареник. Ему вдруг стало страшно своего одиночества и тех мыслей, что помимо его воли неотвязно толпились в голове… «У дочки теперь сын народился… Внука, стало быть, нянчить можно». А зятю он дом передаст — так будет спокойней…

«Мы его Марксом окрестим, — вспомнил он слова зятя. — По-революционному. Пущай растет для победы пролетариата».

«Марксом!.. Дитенка хотит назвать по-собачьему…» — Вареник почти заскрежетал зубами, поворачиваясь лицом к стенке. Где-то близко заржала гармоника веселую мелодию частушки:

Мой миленок комсомолец,

А я комсомолка.

Ходить, ходить вкруг мене

Без всякого толка.

Вареник закрыл глаза, стараясь заснуть, но сон не шел к нему, и он ворочался на постели почти до утра, кряхтя и вздыхая, как старая водяная мельница.

 

II

В летние вечера стал промышлять Вареник удочками — ездил за реку в озера. Теперь здесь было безлюдно, только чайки кричали над отмелью, и старая зола от костров одиноко пестрела в траве.

— Не то это, не то! — вздыхал Вареник, разматывая удочку. — Вишь, как переменилось! И вербы повырубили…

Он глядел на поплавок и видел внизу под собой небо, качающееся из стороны в сторону. «Ну, пущай помереть, — думал Вареник, зажав в кулаке бороду. — Пущай я теперь вроде как лишний…»

И опять он вспомнил зятя, длинного, сутулого, с окаменевшим лицом: «Усю буржуазию, окромя трудового элемента… И которые против Советской власти, тех, как собак… Все теперь для народа». «Это ты, штоль, народ?» — язвил Вареник. Его душил смех, и он захлебывался кашлем.

Но тайная тоска грызла его постоянно и не давала покою. Как вольный зверь, почуявший старость, он искал спокойного угла. Но спокойного угла не было, и все вокруг было шиворот-навыворот. Уже совсем под осень приехал, наконец, зять Степан и позвал его на крестины.

— Хоть вы, папаша, и стоите за контрреволюцию, — сказал он с кривой усмешкой, — а все-таки приезжайте.

— Ты его по-собачьи не называй, — сурово сказал Вареник. — О внуке говорю, слышь?

— Отчего же по-собачьи? — обиделся Степан. — И вовсе не по-собачьи, а на основании товарища Маркса.

Степан выражался всегда витиевато и любил блеснуть образованностью. Прежде, до революции, он служил в суконной лавке приказчиком.

— Вот вы, папаша, не хотите понимать, — сказал Степан, приняв митинговую позу. — Не те теперь времена, папаша. А у вас буржуазные предрассудки.

Вареник молчал, насупившись.

— Вы себя и божеством окружили, — Степан указал на иконы. — И крест на грудях носите… А это самый настоящий царский режим. Потому нет никакого Бога…

— Не трошь! — крикнул вдруг Вареник, теряя терпение. — Ты у мине Бога не трошь!

— Я это так, к примеру, — несколько смутился Степан. — Потому из-за этого самого у вас курей отобрали. Сенька Чихун так мине и говорил. Кабы, говорит, не были ваш папенька божественным человеком, мы бы, говорит, может, хоть петуха им оставили.

— Лодыри они, — злобно сказал Вареник.

— Я вот опасаюсь насчет хаты, — сказал вдруг Степан и хитро прищурился. — Еще хату отымут, чего доброго…

Вареник молчал, глядя в окно на вечереющую реку. Он понимал, куда гнул зять, и тупое безразличие охватывало его душу.

— Хату я тебе дам, — сказал наконец Вареник, недружелюбно и искоса поглядывая на зятя. — Только чтоб на внука записать, слышь?

— Это можно, как же! — радостно оживился Степан. — А у нас вам будет спокойней, папаша. Внука будете нянчить. И ежели когда помолиться — то же самое можете. Лишь бы только не на людях, потому партийный я человек. Вы нас, папаша, должно быть, считаете вроде как за зверей, — сказал он почти елейным голосом. — Это у вас, папаша, извиняюсь, правый уклон. А вот, чтоб вы знали, так и мы имеем понятие, ежели, скажем, кому надо помочь… Была у мине, к примеру, позавчера госпожа Пташникова. У их это я служил в приказчиках при старом режиме… Понятно, супруг ихний давно уже сидит арестованный в ГПУ. «Ослобоните, — плачет, — Степан Парамоныч, а я вам за это век буду благодарная». Ну, конечно, знаю я хорошо: ослобонить его не ослобонят. А вот, чтоб не мучился понапрасну, в этом я, конечно, помочь способный. Сам ходил к начальнику ГПУ, истинное слово… Как безвредный, говорю, они по старости элемент, так вы их, пожалуйста, не томите, а выведите сразу в расход и баста. То же самое, говорю, кормить их вам нет никакого смысла… В тот же вечер их, понятно, прикончили…

Вареник повернулся к зятю.

— Гады вы все! — почти прохрипел он. Лицо его побагровело. — Душегубы! — Он сжал кулаки.

— Ишь как вас развезло, папаша! — усмехнулся Степан, пятясь все же к дверям. — Это что же, вы за контрреволюцию заступаетесь?

— Уходи! — закричал вдруг Вареник, подымая кулак.

Степан поспешно пошел к дверям, но на пороге остановился.

— Крестины у нас после Покрова, папаша! — крикнул он на прощанье.

Вареник остался один. За окном догорал вечер. И вдруг такая нестерпимая тоска охватила Вареника, что он почти задохнулся, шаря рукой у ворота рубашки.

 

III

«Иде правда? — думал Вареник, ворочаясь без сна на постели. ― Потому, ежели нет Бога, то, стало быть, нет и правды».

Весь мир казался ему непонятным, и жизнь людей, как жизнь комаров, вовсе ненужная и пустая…

Его охватило какое-то тупое и тягостное безразличие. Сначала он глядел в окно на звезды, мигающие в небе синими угольками, то разгорающимися, то опять погасавшими, как будто ветер раздувал их, потом опустил вниз голову и долго сидел так, почти ни о чем не думая. Незаметно он заснул, прислонясь спиной к взбитым подушкам. Диковинный сон приснился Варенику. Ему снилось, что он попал на небо и увидел Бога, сидящего в облаках и окруженного ангелами.

— Подойди ближе! — сказал ему Бог и поманил пальцем.

Нерешительно переступая, Вареник подошел к самому Божьему престолу.

— Старики мы с тобой, Вареник, — сказал ему Бог и ласково усмехнулся. И от этой усмешки все вокруг засияло, и Вареник почувствовал, как его оставляет робость.

— Главное — жить не дают, — сказал Вареник, немного путаясь в словах. — Хозяйство поразоряли и людей вовсе ограбили.

— Знаю, знаю, — покачал головой Бог.

И все ангелы, стоявшие вокруг, вдруг засмеялись, прикрывая лица крыльями…

Вареник проснулся. Где-то за горой, в поле, глухо стучали выстрелы.

«Этакий сон», — подумал Вареник.

 

IV

Осень подходила неслышной поступью. Дни были безоблачные и ясные.

«Поехать или не поехать? — думал он. — Вот уже и Покров близко».

Он старался представить себе лицо дочери таким, каким видел его в последний раз, когда, стоя в дверях с узелком, она улыбалась ему сквозь слезы. Тогда она уходила в город, в услужение. Но лицо было расплывчатым и неясным.

И вот теперь внук. И дочка уже семь лет замужем…

— Мне бы только внука понянчить, — невнятно бормотал Вареник. — Дочку повидать.

Он боялся себе признаться, что это была его последняя надежда. В том странном и новом мире, куда бросила его война и революция, это был единственный уголок, где он мог еще найти покой и душевный отдых.

— Только вот зять… — Вареник нахмурился. — «Хоть вы и стоите за контрреволюцию, папаша»… Пустослов, — горько усмехнулся Вареник. Не о таком муже он думал для дочки.

И все-таки после Покрова Вареник стал собираться к отъезду.

— Внука проведать? — спросила Соплячиха, зайдя к нему однажды вечером.

— Я тебя вот о чем буду просить, — сказал он, обращаясь к ней. — Побереги, Александра, хату, покеда я буду в отъезде. Может стать, что я не скоро вернусь.

Когда она ушла, Вареник еще долго сидел на табурете.

Утром, поднявшись с зарей, он уехал…

 

V

Почти без труда разыскал Вареник квартиру зятя. Здесь в городе каждый знал Степана Лепетихина, и милиционер даже приложился рукой к фуражке:

— Степана Парамоныча ищете? На улице Володарского они живут. Тридцать шестой номер. Так прямиком на тот уголок и держите.

Пройдя по указанному ему направлению, Вареник остановился у железной ограды.

«Так вот она где! — подумал Вареник о дочери, глядя на высокий дом с белыми колонками, словно вставленный в синюю рамку ночи. — Барыней живет!»

Он почти оробел со своим узелком, зажатым под мышкой, но, преодолевая смущение, нерешительно дернул за ручку звонка. Внутри за дверью послышались шаги.

— Кто тама? — раздался голос.

— Я… Я это, — откликнулся Вареник, вдруг узнавая по голосу дочь. В груди у него поднялась горячая волна, заливая ему сердце.

— Попросю без шуток, — капризно раздалось за дверью. — Товарищ Байкалов, вы это?

Дверь слегка приоткрылась, и стриженая голова женщины выглянула наружу.

— Я это, Люба, — сказал Вареник и шагнул вперед. Странное, незнакомое ему лицо с подведенными глазами качнулось, освещенное светом лампы.

— Ах, это вы, папаша? — удивилась женщина, и нарисованные брови ее тонкими дугами поднялись над переносицей.

Не говоря ни слова и только посапывая от волнения, Вареник вошел в прихожую.

— Все-таки приехали, — сказала дочь, неестественно улыбаясь. — В гостиную залу попросю вас, папаша. Багаж можете оставить здеся.

Вареник последовал за ней.

— Степан Парамоныч, к сожалению, в теперешний момент на партийном собрании, — как попугай защебетала дочь, глядя на отца чуть округленными глазами. — А только что же вы стоите? Сидайте, папаша!

Она придвинула к нему стул, обитый блестящей материей. Вареник нерешительно сел, неловко поджимая ноги. Ему вдруг стало не по себе. Все слова, что он думал сказать, замерли у него на губах, и он только растерянно оглядывался по сторонам, как птица, попавшая в золоченую клетку.

— Фатеру смотрите? — самодовольно усмехнулась дочь. — У помещика Хлюпина ее реквизнули. Прежде паны здесь жили, а теперь вот мы.

— Люба! — сказал Вареник. Глаза его неожиданно заморгали. — О прошлой неделе сон мне был, Люба. Будто дитенком ты мне представилась… — Голос его сорвался.

— Это у вас нервы, папаша, — уверенно сказала дочь. — Здесь у нас есть один знакомый хирург. Он у меня тоже нервы лечить.

Справа за стеной раздался плач.

— Надо иттить, — сказала дочь, озабоченно оттопырив губы. — Маркс пробудился.

— Кто? — спросил Вареник. И все у него внутри похолодело.

— Дите проснулось. Хоть мы его еще и не окрестили, а я его уже Марксом зову. Может, хотите взглянуть?

Вареник машинально поднялся со стула: он был как во сне. У двери вслед за дочерью он приподнял рукой плотную портьеру, расшитую серебряными лилиями. «На штаны бы», — невольно подумал он.

Он глядел на сморщенное от плача маленькое лицо, утопавшее в шелковых подушках, и не мог себе уяснить, что это его родной внук.

Сзади раздались шаги. Сам Степан шел к нему навстречу.

— Папаша! — воскликнул он с деланным изумлением. — Кого я вижу! Предок нашей семьи…

Он расставил руки якобы для родственного объятия. Но, встретив взгляд Вареника, внезапно остановился.

— Что же ты самовар им не согрела? — накинулся он на жену. — В кои веки папаша собрались к нам в гости, а ты их здесь моришь голодом.

В голосе его явно звучала фальшивая нота.

— Ежели только для мине, — сказал Вареник, — так я уже пил чай на станции.

— И еще выпьете! — воскликнул зять. — Как же так можно? Хоть мы супротив вас и пролетарии, одначе угостить завсегда можем. Это у нас в партии так и зовется — смычка с кулаком.

Он нагло рассмеялся. Вареник почувствовал, как сдерживаемая внутри ярость вот-вот готова прорваться наружу.

— В самый раз поспели, папаша, — сказал он, потирая руки. — Завтра опосля обеда крестины. Слышь? — обратился он к жене. — Коньяк из ГПУ обещались доставить… Прийдется, понятно, кой-кого из агентов ихних позвать.

— Байкалова позови, — лениво отозвалась жена. — Этот хоть не брешить про расстрелы. А я не могу слухать про такое — у мине нервы болять.

— Как хотишь, — согласился Степан. Он подошел к коляске и самодовольно усмехнулся, взглянув на сына. Он наклонился к ребенку, скорчив гримасу:

— Аг-гу! С коммунистическим приветом вас, Маркс Степаныч!

Вареника передернуло.

— Все-таки хотишь его так назвать? — спросил он зятя. — Эх ты, у покойного барина, что ездил к нам на охоту, борзую собаку так звали.

Степан фыркнул.

— Ты только послухай их! — обратился он к жене. — Старорежимный вы субъект, папаша! А все оттого, чтобы священные книги читаете заместо того, чтобы читать новинки мировой литературы.

Варенику вдруг стало душно. Все его грузное тело словно налилось свинцом. Вся комната закружилась перед ним разноцветным фонарем.

— Ты бы мине показала, где спать, — попросил он дочь. — Разморило мине с дороги…

Голос его прозвучал как-то надтреснуто и глухо.

— В ту дверь, папаша, — сказала она. — Здесь у нас повсегда гости ночуют. И ежели кто выпимши, так тоже сюда приводим.

«Не то это, не то», — пронеслось опять в голове Вареника, когда, присев на постель, он стал разматывать на ногах портянки. Оставшись в одном белье, он огляделся по сторонам, ища глазами икону. Но в углах и по стенам висели одни картины, и райские птицы, распушив хвосты, порхали по цветным обоям. Только на спинке кровати заметил он серебряного ангелочка, нацелившегося из лука. «Хоть ему помолюсь», — подумал Вареник и стал креститься широкими крестами…

 

VI

Утром Вареник проснулся рано и, наскоро одевшись, пошел побродить по городу. Солнце чуть поднялось над крышами; в холодноватом воздухе кричали вороны; по ветвям деревьев и по кустам висели, подрагивая, прозрачные капли. Вареник шел наугад и думал о дочери.

«Барыня, — думал Вареник о дочери с горькой усмешкой. — И волосы подрезала по-городскому. — Он сплюнул сквозь зубы. — Вроде шмары теперь…».

Ему стало жалко себя, и своей старости, и всех своих надежд, разлетевшихся прахом.

И вдруг он понял, что жизнь для него прошла и не будет ему на старости желанного отдыха. Он никому теперь не нужен, и душа его заржавеет в одиночестве.

Он повернул обратно и не спеша пошел той же дорогой…

— А мы уже подумали, что вы на ераплане от нас улетели, папаша, — встретил его зять в дверях насмешливой улыбкой. — Куды это, думаем, они запропастились? Не иначе, думаем, в Москву они полетели на партийную конференцию… — И Степан злорадно осклабился.

Вареник смолчал.

«Как-никак родное дите, — старался думать Вареник. — Может, еще обойдется…» Но когда он опять увидал дочь, ее чужое и размалеванное лицо, похожее на лицо ярмарочной куклы, и эта последняя надежда оставила его.

— Пожалуйте к столу, папаша, — сказала ему дочь приветливо-равнодушным голосом.

И сейчас же повернулась, прислушиваясь к чему-то.

— Звонять, — сказала она мужу. — Пойди открой, Степа!

Комната стала наполняться гостями. Заложив за борт пиджака руку и другой опираясь на угол стола, Степан оглядывал гостей своими бегающими, ни на минуту не останавливающимися глазами.

— Дорогие товарищи! — сказал Степан. — По завету нашего мирового вождя, я, как отец младенца, должон вам изложить. Супруга наша Любовь Николаевна, разрешившись от беременности, захотела назвать дите по-революционному. Отседа для нас партийная идеология: как его назвать? — И, выдержав паузу, неожиданно воскликнул: — Марксом назвать!

— Правильно! — послышалось в ответ. — Верно, Степан Парамоныч!

— Конечно, — Степан скосил глаза в сторону Вареника. — Есть и посейчас такие прогнившие наскрозь приспешники буржуазии, которым это все равно, что ежели, скажем, черту дать ладану понюхать.

— Ты… — хрипло сказал, наконец, Вареник, впиваясь пальцами в лакированную спинку стула. — Ты это про мине? Ты… ты…

Он захлебнулся в мучительно стыдном старческом рыдании. Потом он бросился к дверям, опрокидывая по пути стулья. Он шел, как слепой, спотыкаясь на каждом шагу, пока, наконец, не выбрался на улицу. Он не помнил, как очутился потом на станции, как взял билет, и только у самого дома на следующий день утром вдруг очнулся, и все вокруг показалось ему безрадостным и постылым.

 

VII

В тот год зима наступила ранняя. В октябре выпал глубокий снег. По обмерзшим дорогам сидели хохлатые жаворонки, словно вдавленные в землю. Грачи избороздили поле тысячами гусарских шпор.

Варенику чудилось, что из мрака на него глядит усмехающееся лицо Степана и что это не ветер шумит за окном, а смеются Степановы гости, как в тот день на крестинах…

— Так это я, стало быть, паразит…

И когда забывался сном, видел лицо дочери, раскрашенное, как у куклы.

— Сидайте, папаша, — говорила дочь деревянным голосом. — Это у вас нервы, папаша…

Вытащив однажды из-под кровати старое ружье, Вареник тщательно осмотрел его и почистил. Он долго размышлял, чем бы его зарядить. Наконец догадался насыпать в стволы битого стекла и мелких гвоздей.

«Уж я им покажу, — думал Вареник. — Пусть только сунутся с обыском!»

Но потом отнес ружье в сарай и позабыл о нем вовсе.

Перед новым годом ударили морозы. Утром по двору прыгали сороки, вышивая крестиками розовую канву снега. От валенок шел скрип, как от целого взвода красноармейцев.

В эти дни Вареник много думал о жизни, и, когда к нему зашла Соплячиха, он удивил ее глубокомысленными размышлениями.

— Я так думаю, — сказал Вареник, — не им нас судить. Про коммунистов я… По-ихнему, это мы с тобой, кума, дармоеды. — Он горько усмехнулся. — Пара… зиты, — протянул он. — Вроде вшей… Может, даже как раз наоборот, мы их еще осудим…

— Что их судить? — воскликнула она. — Кишки повыпускать им!

— Нет, так не годится, — ответил Вареник. — Надоть по правилу.

Он усмехнулся внезапной мысли, пришедшей ему в голову…

 

Вареник подошел к хате, на которой красовалась вывеска «Сельсовет». Он открыл дверь и очутился в канцелярии. За столом, покрытым оборванной клеенкой, сидел письмоводитель Григорий Иваныч. Не говоря ни слова, Вареник вынул из кармана сушеную рыбу и положил ее поверх бумаг.

— Что вам? — спросил письмоводитель, продолжая писать.

Вдруг ноздри его расширились, как у породистой лошади, он задержал бег пера и искоса взглянул на рыбу. Потом откинулся на спинку стула и уже благосклонно посмотрел на Вареника чуть подслеповатыми глазами.

— Письмо хочу написать, — сказал Вареник задумчиво. — Зятю хочу написать.

— Садитесь, — предложил Григорий Иванович, захватив пальцами рыбу и пряча ее в стол.

— Напиши ему, что я, значит, хату согласен отдать. Пущай приедет, — глухо сказал Вареник.

Все эти дни до приезда зятя Вареник не выходил из дому. Снаружи лепило в окна разгулявшейся метелью. По ночам в трубе стонал ветер, и слышно было, как в сенцах хлопала сорвавшаяся с петель дверь.

Иногда ему начинало казаться, что метель заживо хоронит его в снежных сугробах.

Наконец в один из ближайших дней приехал зять. Он вошел в горницу, весь обсыпанный снегом, с заиндевевшими на морозе усами.

— Живы еще? — усмехнулся он Варенику.

И, подойдя к печке, стал оттирать замерзшие руки. Глаза его хозяйственно зашныряли по углам, словно ощупывая цену и пригодность каждой вещи.

— Топчаник, должно быть, вынесли отседова? — спросил он деловито. — А то, может, продали?

— В сарае, — сказал Вареник. — Сейчас разыщу ключи.

— Помнится, верстак у вас был? Ежели он еще в целости, то я бы хотел взглянуть.

Вареник раскрыл дверь сарая, и серые снежинки замелькали в светлом четырехугольнике. Степан последовал за ним. Повернувшись к двери, Вареник задвинул болты и щелкнул замком.

— Это вы зачем же? — усмехнулся Степан. — Чтоб не украли нас с вами, папаша?

Он весело хихикнул. Не отвечая, Вареник наклонился к земле и потом выпрямился.

— Степан! — сказал Вареник, и голос его прозвучал четко и резко.

— Ну? — отозвался Степан. Слабое предчувствие беды заставило его слегка отступить к стене. Но он все еще усмехался, поводя плечами.

— Осудил я тебе, Степан, — сказал вдруг Вареник, и в руке его неожиданно блеснуло ружье. Черные ноздри стволов тупой смертью уставились в лицо Степану. — К расстрелу я тебе присудил, — сказал Вареник, взводя курки. — К высшей мере…

И прежде, чем Степан успел сообразить, в чем дело, Вареник разрядил ружье. Он дернул сразу за два курка и слегка даже пошатнулся от сильной отдачи. Выстрел прозвучал гулко, как в пустой бочке, и едкий дым полез из щелей сарая синевато-бурыми завитками…

 

 

[1] Печатается в сокращении.