— Ташкентское детство — явление яркое, дающее основу всей дальнейшей жизни вообще и творческой жизни особенно. Каким оно было у вас?

— У меня было абсолютно счастливое детство, в любящей семье, до восьми лет даже с няней. Родители работали как проклятые, а меня некуда было девать. Мама была директором крупного предприятия и все время «выполняла план», отвечая за него своей головой и партбилетом. А беспартийный папа профессорствовал в институте. Я до подросткового возраста была ребенком веселым, легким и абсолютно радужным. Чуть не с пяти лет начала читать и перечитала сказки всех народов мира. Боюсь, эти сказки меня и сформировали. Я и к жизни относилась как к сказочному приключению.

— Подростковый возраст, видимо, не был таким радужным?

— Лет в 15 вошла в протестный период и так в нем и осталась, не переставая при этом верить в прекрасную сказку моей жизни. Школу я ненавидела, и это было взаимно. Хотя училась хорошо. Медаль не дали «за поведение». Мама, прочтя дисциплинарную характеристику, отрезала: тебя с таким документом даже в тюрьму не возьмут, не то что в университет. Бумажку пришлось «потерять».

— А как после этого произошел неожиданный поворот к искусствоведению? Или он не был таким уж неожиданным, и поступление в Ленинградский университет на отделение истории искусств — это давняя мечта?

— Какая мечта?! Я выбрала его потому, что звучало красиво. Ну и для мамы с папой, конечно. В 16 лет, сразу после выпускных экзаменов, вылетела из гнезда и умчалась в Ленинград поступать — доказывать, что смогу. В те годы, с моей девичьей фамилией Лившиц, это было не просто. Но это был вызов, а я по-прежнему верила в сказки. Обожавший меня папа дал мне в дорогу следующее напутствие: «Томочка, тебе всю жизнь придется доказывать, что длинные ноги не есть критерий идиотизма». И был прав. После массы перипетий (там было больше 100 человек на место), мне удалось немыслимое — оказаться на историческом факультете, на кафедре истории искусств. На вечернем отделении.

— Однако вовсе не каждый искусствовед после получения диплома выбирает для себя карьеру топ-модели. Чем объясняется ваш столь нетривиальный выбор и когда вы его сделали?

— Для того чтобы учиться на вечернем, я должна была работать, а работать без прописки в те времена никуда не брали. Как-то, бродя по Невскому проспекту, я зашла посмотреть показ мод в Дом моделей, а потом заглянула за кулисы. Тут-то меня и «завербовали». Спасибо тем же длинным ногам.

— Весь этот фейерверк из солнечного темперамента, искусствоведения и модельного бизнеса сделал вас заметной участницей того, что называется богемной жизнью. Какой она была накануне перестройки?

— О да, это действительно был фейерверк. Я вышла замуж, и мы переехали в Москву. Мой муж был человеком «широко известным в узких кругах». Он побывал директором мюзик-холлов, балетных театров и театров драматических. И я таким образом попала в эпицентр культур-мультур-гламура. Времена уже были более-менее вегетарианские, кино- и театральная жизнь била ключом. Собственно, доступно было все, кроме заграницы. Помню, меня не взяли в командировку в Бразилию, не объяснив причин, хотя на меня была сделана основная коллекция. Сказать, что я была в ярости, — не сказать ничего. Ну и я затаилась… Это все описано в моем единственном «русском» романе «Такой нежный покойник». Как и то, какой была обстановка в те времена в так называемой богеме.

— Кто из творческих людей, с которыми вы общались в те годы, и сегодня воспринимаются вами как значимая личность?

— Перечислить мне сложно. Я общалась с актерами, режиссерами, не вылезала из театров, с премьер, кинофестивалей, Дома кино, ВТО и ЦДЛ. Не говоря уж о «квартирниках». Была знакома и сидела за одним столом с Высоцким, Смеховым, Визбором, Янковским, Жванецким и другими замечательными личностями. На фестивалях, где я немножко работала переводчиком, общалась с Де Ниро и еще какими-то звездами, которых я и в лицо-то не знала. В старших подругах у меня какое-то время были две известные актрисы (без имен — обе скурвились). Потом пришел Горбачев, и тут уж наступила полная эйфория — можно было никуда не уезжать насовсем, все сразу стало доступно и так. Все, включая меня, ликовали. Как только появилась возможность и первые горбачевские лазейки, я ринулась путешествовать: в Европу, Америку — повсюду, где были друзья и знакомые. Но инстинкт праотцов никуда не делся, он скребся в подкорке и предупреждал, что в этой стране даже перемены к лучшему обязательно обернутся к худшему. «Хотели, как лучше, получилось, как всегда». Я даже мужа пыталась уговорить сменить страну проживания, но куда там… Он был успешным, состоятельным и, главное, в отличие от меня, совершенно «советским продуктом».

— Однако вы все-таки уехали из СССР.

— В один из приездов во Францию в гости к подружке я познакомилась с моим принцем из сказки. И все происходившее потом — тоже из разряда чудес. Вот уже больше 30 лет.

— Совершенно не очевидно, что во всем этом фейерверке с виражами вам должна была прийти в голову идея заняться литературным творчеством. Как это произошло?

— Писать я начала совершенно неожиданно для себя самой. Было много свободного времени, муж часто в командировках, французского еще не знала, друзей не завела. Начала почему-то с абсолютно незнакомого для меня жанра — пьес. И первая же пьеса «Сентиментальный круиз» совершенно невероятным, случайным образом попала в руки Богдана Ступки, который был тогда художественным руководителем Национального Украинского театра имени Тараса Шевченко. Я об этом даже не знала: он был проездом в Париже, и мою пьесу ему дали почитать в самолет. И представляете, у меня раздается звонок и приятный мужской голос произносит: «Здравствуйте, это говорит Богдан Ступка, худрук Киевского национального театра (дальше следуют все регалии), мы с труппой прочли вашу пьесу и хотим взять ее к немедленной постановке». Я, естественно, решив, что меня кто-то разыгрывает, ответила ему не очень вежливо. Кто меня знает, может представить. Но Богдан Сильвестрович сразу все понял и, расхохотавшись, попросил меня перезвонить. Что я и сделала… В результате пьеса была поставлена через три (!) месяца, имела огромный успех и продержалась в репертуаре 13 лет. А нас с мужем пригласили в Киев на премьеру — это было незабываемо.

— Первая пьеса не оказалась случайным эпизодом?

— Потом я написала еще две пьесы. «Розалия и Шизофрения» была поставлена в Лондоне, а «Делириум тременс» в Париже. Так, теперь уже неожиданно для всех, я стала «драматологом».

— А каким образом произошел переход от драматургии к прозе?

— В какой-то момент я поняла, что мне тесновато в рамках пьесы. И написала маленькую повесть — или длинный рассказ — «Глотающий бритвы». Его напечатали сразу в нескольких толстых журналах, а потом он вошел в книгу с моим первым романом «Как вам живется в Париже». Роман я послала, что называется, «с улицы» в издательство «АСТ», и его сразу издали. Следующим моим «фокусом» стал роман «Эта сладкая голая сволочь», который, несмотря на хулиганское название, никакого отношения к порнографии не имеет. И его взял к изданию сам CORPUS, что в те времена было знаком качества. И, наконец, роман с самой сложной судьбой «Такой нежный покойник». Он дался мне, пожалуй, тяжелее всего. И художественно, и технически — его почему-то все боялись. Он бродил по рукам, издательствам, и там сначала говорили «да», а потом начиналась просто чертовщина. Необъяснимая. Когда наконец был подписан договор с одним издательством, туда пришел работать какой-то новый козлодуб, и опять началась тягомотина. Такое впечатление, что сам главный герой, покойник, не хотел издаваться, пока не пришло его время.

— Действие всех этих романов так или иначе связано с Россией. А роман «Шассе-круазе», вышедший в 2016 году, можно считать полным разрывом с российской действительностью. И не только потому, что его действие происходит в Европе, он о том, что волнует не суверенную часть человечества, а глобальный мир: о принципиально новом знании, которое может изменить судьбу цивилизации. Воспринимаете ли вы сами этот роман таким образом?

— «Шассе-круазе» я писала дурачась, играя в игру «где наша не пропадала», не только не зная, чем все закончится, но порой не подозревая, что будет в следующей главе. Это для меня было абсолютное литературное приключение. Я оторвалась по полной, просто дав полную свободу всем своим чертикам в голове и своему воображению. Не только не задавалась никакой судьбоносной идеей или, не дай бог, целью изменить судьбу цивилизации, но и честно считала, что пишу не для печати, а исключительно для собственной забавы. Получала несказанное удовольствие от самого процесса и от полной безответственности и безнаказанности, понимая, что это все равно неиздаваемо.

— Однако роман «Шассе-круазе» был издан в России. Но это был последний ваш текст, который там вышел. После того как жизнь, пусть и только театральная, связала вас с Киевом, можно предположить, что нападение России на Украину стало для вас страшным личным событием. Собственно, это можно не только предположить, но и вполне определенно понять по вашим публичным высказываниям, беспощадным по отношению к стране-агрессору. Но для кого-то из ваших давних знакомых, и российских, и парижских, до сих пор «все не так однозначно». Такое их отношение к войне оказалось для вас неожиданностью?

— С Украиной так или иначе была связана вся Россия — корнями, культурой, семейными узами, языком наконец. И эта страшная война превратила два народа в яростных врагов. Кровавая бойня, развязанная безумным маньяком, вообразившим себя сверхчеловеком и упивающимся властью и безнаказанностью, — это и есть начало Апокалипсиса, ведущего человечество к гибели. Ладно бы только одна страна провалилась в Ад — ее мне как раз не жалко: этому уродливому злобному образованию, режиму бешеных, шипящих, жаждущих убивать нелюдей, вообще не должно быть места на земле, по крайней мере в том виде, в котором оно существует сейчас. Но это сатанинское отродье отравляет весь остальной мир и тянет его за собой. При этом бесчеловечность, лживость, кровожадность и подлость этого отродья превосходят все представления мира о нем. А что касается людей, для которых «все не так однозначно»… Мое отношение к ним как раз однозначно: окружать себя дьяволицами, дьяволятами, мелкими и крупными бесами — это и есть одна из функций Зла с большой буквы.

— Роман «Шассе-круазе» был оптимистичен относительно будущего человечества. Находите ли вы поводы для оптимизма сейчас?

— Оптимистичен?! Относительно будущего человечества? Вот уж не сказала бы! Он скорее оптимистичен на случай Апокалипсиса. Я вообще считаю, что проект homo sapiens, чей бы он ни был, не удался. Какой уж тут оптимизм!