|
Христина Павловна Кроткова (1904—1965) — поэтесса, переводчица, литературный критик, участник поэтической группы пражский «Скит», диктор и редактор русского отдела «Голоса Америки». Родилась в Самаре, в семье педагогов. После октябрьского переворота переехала с семьей сначала на Юг России, а затем в Украину. В 1921 году окончила гимназию в Екатеринославе[1] и начала учебу на металлургическом и химическом отделении Екатеринославского горного института. В 1922 году переехала в Чехословакию и поступила в Чешское высшее техническое училище, через год перевелась на химический факультет Карлова университета. С 1929 года с мужем и сыном жила во Франции, с 1937 года ― в Канаде, с 1939 года ― в США. |
Читателю предлагаются избранные стихи из поэтического сборника «Белым по черному», изданного в Париже и Нью-Йорке в 1951 году.
«Кто я? — Упорный, настойчивый дух…»
— Кто я? — Упорный, настойчивый дух,
Весь этот мир созидающий сызнова.
Мысль и вниманье, зренье и слух,
Неукротимый, чужой, непризнанный.
— Где я живу? — В фантастическом мире,
Где люди — камни, а камни — живые.
Мир с каждым днем все страшней и шире.
Камни кричат, а люди — немые.
— Чем я живу? — Усмешкой: тщись,
Особь, себя утвердить нерушимо.
— Чем я живу? — Улыбкой: жизнь —
Невероятно, но — выносима.
«Одним доля: жить большой семьей…»
Одним доля: жить большой семьей,
Жизнью жить простой в кругу людей,
А другим судьба: весь путь земной —
Поединок с совестью своей.
Душно корню, горько корню в почве сухой
Пробираться, пробиваться, ползти.
Трудно ветви раздвигать перед собой,
Первому вперед идти без пути.
Ветер осенью разнес семена.
Семя взбухшее сильней, чем динамит.
И опять за зимой идет весна
И прошедшее с будущим роднит.
Вырастет новая сосна,
Небу зашумит.
«Ты от меня улетишь, как осенняя птица…»
Ты от меня улетишь, как осенняя птица —
Надо, пора.
Будут и листья, и птицы протяжно кружиться
Завтра, с утра.
Наша ли жизнь, задрожав, зазвенев, оборвется
Без очевидной вины?
Помнишь ли звук, что подчас в тишине раздается, —
Лопнувшей тонкой струны?
Ты от меня улетишь, как последняя птица,
В страхе грядущего зла.
Ты от меня улетишь, не посмея проститься
Росчерком вольным крыла.
В долгую, светлую ночь, над пустыми полями,
В поздний морозный восход,
Ты улетишь, как они, за былыми годами,
Не задержавши полет.
«Зеленое небо, и ветер сырой с океана…»
Зеленое небо, и ветер сырой с океана.
Ошибка, случайность — апрелю не нужно ведь снега.
Был мост через пропасть, был голос родной из тумана,
И вот — головой в непонятное горе, с разбега.
С соленою нежностью (нет, ты не дрогнешь навстречу
Бесстыдному горю нелепо проигранной страсти!),
С потерянной нежностью плачет, зовет и лепечет,
И бьется у ног унесенное, смятое счастье.
Отчаявшись в ловле, в догадках измучась, изверясь,
Глядим в изумленье, во власти тупого испуга:
Мы жались друг к другу, как дети, как тихие звери,
И вот, на дыбы подымаясь, ощерились мы друг на друга.
Вернемся же к точке исходной. Я помню, как все это было:
Взволнованный ветер, и ветви усеявший снег.
В счастливых — до боли — глазах от внезапного блеска рябило,
И слепком блаженства стихал застывающий смех.
Размышления Костанцы
Стекает сумрак. Тени залегли.
Раздумье шаг свой начинает мерный.
— Как трудно верить мне твоей любви,
Избранник мой рассеянный, неверный!
Но дар божественный мне трудно не признать:
Ты Божьей милостью любовник вдохновенный,
И кажется убога и пресна
Жизнь, искаженная твоей изменой.
Беспечный Моцарт, баловень любви,
Любимец легкомысленный, извечно
Ты обречен на музыку в крови
И струны сердца знаешь безупречно.
Я для потомства бедного спасу
Обрывки пролетевшей благодати:
И венский вальс, и смех, и дождь в лесу,
И вечность, спавшую в твоих объятьях.
Вещи
Днем все вещи спокойней и злей,
В лучшем случае — безразличны.
Как в чужой толпе, как во сне,
Я средь них, как голодный нищий.
Неподвижно стоит комод,
Равнодушный, непоколебимый.
Я гляжу: разве он поймет,
Как я всеми ими гонима?
Торопясь на звонок телефона,
Ушибаясь, споткнусь, налечу,
И, на миг замерев смущенно,
— Извините, стул, — бормочу.
Но ночью, придя домой, —
На сегодня конец скитанью! —
Я с надеждою и тоской
Прислушиваюсь к молчанью.
Головой припадя к стене,
Говорю: — Ты послушай, стул,
Он опять равнодушен ко мне,
Он опять меня обманул.
И, сочувствуя, стул молчит,
Ожидая дальнейших слов.
В глубине деревянной души
Он помочь бы мне был готов.
Я в ночной тишине не одна,
Весь враждебный мне мир уснул.
Мне опорой немой — стена.
И опять я: — Послушай, стул…
Романс
Боясь пролить хотя бы каплю яда,
Я никогда не говорю о вас.
Ваш легкий шаг и равнодушье взгляда
Я узнаю, не подымая глаз.
Была весна, самой весны весенней,
И я любила вас, и сумрак голубел,
И шорох звезд, и длительное бденье
Под звонкий ливень синих лунных стрел…
Ваш образ стынет в мертвом ореоле.
Другим отдали вы и зной, и нежность ласк.
О, я не выроню своей заветной боли!
Я никогда не говорю о вас.
«Нет весны, которая б не пела…»
Нет весны, которая б не пела
Легким голосом очарованья.
Дух томит неизбранное тело,
Неугаданное очертанье.
Разгулялись ветры по просторам,
Зазвенели над полями птицы.
Вот зазеленели косогоры,
Стали пестрой радостью рядиться.
Вняв ветрам, и ты, душа, по-птичьи
Научилась петь, дивясь мгновенью,
Угадав в неузнанном обличье
Необычное предназначенье.
Ровеснице
Ты не покинула родного края.
Закрыв глаза, я вижу: на юру
Стоишь, высокая, судьбы не замечая,
На выступе, над кручей, на ветру.
Сосна над озером! Ровесница, подружка,
Забыла ль ты, как в детстве, по утрам,
Упрямая несчастная кукушка
Любила жаловаться глупым нам?
Осенней ночью долго в непогоду
Гудит твоя смолистая тоска.
Проходит дождь, проходят дни и годы,
Ладонь усталая становится жестка.
На склоне гор, где ветер неуемный,
Задумчивый и нежилой твой дом.
На склоне лет вернешься ли, и вспомнишь,
И вспомнишь ли о жизни, о былом?
Раздумье дни, как облака, считает.
Пусть в даль долин спустилась синева.
Тот ветер жив, и верно повторяет
Чужие, но прекрасные слова.
«Все позади — и бурь размах…»
Все позади — и бурь размах,
И брызги бьющегося счастья,
И алчный смех, и смертный страх,
И красота, и безобразье.
Открыт мой взгляд, хоть стан согбен, —
Бесстрастна высь потухших молний.
О, вопли ветра о судьбе
Несовершенной и неполной!
Какой пронзительный простор,
Как даль восторженно пустынна!
Все отошло, и с этих пор
Душа свободна и невинна.
О, легкая, не трепещи,
Тебе ль не выдержать сравненья:
Пустыня, солнце, и в тиши
Тяжелых волн сердцебиенье.
С французского[2]
— Оторванный от ветки молодой,
Куда летишь ты, бедный лист сухой? —
— Не знаю сам, — мне был ответ. — Разбит
Грозой, во прахе дуб родной лежит.
С тех пор, не уставая на мгновенье,
Дыханья не щадя, преследует меня
То легкое зефира дуновенье,
То бури северной суровое смятенье,
Кружа, неся, стремительно гоня
Через поля, леса, холмы глухие.
Во власти разыгравшейся стихии
Я не ропщу, сколь рок мой ни жесток,
И улетаю в дальние долины,
Где исчезает все в судьбе единой —
И лавра лист, и розы лепесток.
Из Байрона[3]
Мы не выйдем ночью, как бывало,
До полуночи бродить с тобой,
Хоть любовь гореть не перестала,
И луна — в тревоге голубой.
Ножны износятся скорей, чем меч.
Душа — дыхание переживет.
И сердцу надо вздохи поберечь,
Любви — приостанавливать свой лет.
Вот и ночь хотя опять прекрасна
И для счастья слишком коротка —
Все же мы не выйдем в свете ясном,
В позднем свете счастье коротать.
Из Ленау[4]
Ни роз, ни соловьев в ночах душистых!
В кустарниках уж осень гнезда вьет
И темное дыханье с ветром льет.
Опало счастье в желтом цвете листьев!
И вот луга, хранящие наш след,
И вот ветвей пугливая охрана.
Встают на зов, легки и бездыханны,
Отхлынувшие тени прежних лет.
Но ты ушел, ты хочешь знать миры.
Открылся путь, кривой и беспощадный,
И злая жизнь ведет рукою жадной
К забытым безднам огненной игры.
— Корабль плывет, бортов упорным ходом
Взрывая медленных глубин покой,
И вот уж он вдали, замкнут волной,
Стремит свой путь по стелющимся водам.
Над лесом ворон — черных крыльев взмах
Вспугнул листву и перепутал тени, —
Но миг еще, и стынет их смятенье,
Как жалобы в заплаканных глазах.
Хороший день
Я покормил котенка, и никто
Меня не видел. Подошла собака,
Я тоже дал ей хлеба, а потом
Перекликался долго с воробьями,
Что радовались под моим окном.
Я дал им есть. Пернатые созданья
Взметнулись, восхищенно щебеча,
И били крыльями, крича в восторге:
— Смотрите, что нам дарит Человек! —
В саду росли прозрачные цветы.
Их цепенящий неподвижный запах
Стоял туманом. Целую охапку
Я их нарвал, но все же было жаль,
Что всех не мог я унести с собой.
И я впустил в пустынные просторы
Танцующий и одинокий ветер.
Я разрешил в свою пустую душу
Войти словам, поющим прямо сердцу.
Сегодня я пропел хороший день.
А позже, ночью, в комнате своей,
Уютно освещенной мягким светом,
Забыв цветы, и ветер, и слова,
Я хохотал над тем, кто не сводил
Холодных глаз с трепещущего сердца.
«Бабушка, бесшумная старушка…»
Бабушка, бесшумная старушка,
Дни сидит в неслышном уголке.
За спиной расшитая подушка,
Желтый лучик бродит по руке.
Пролетит и снова сядет мушка,
Поползет по сморщенной руке.
Но седой взмахнет крылами вечер,
Бабушка потрет замерзший горб,
Подойдет и сядет возле печи,
И внезапно красных искр сноп
Позлатит ей сгорбленные плечи
И пергаментный в морщинах лоб.
И, как утром золотые пчелы,
В золоте лучей сбирая мед,
Зажужжат и медленно-веселый
Закружат таинственно полет —
Поползет, как мед, за словом слово,
Золотой ручей чудес забьет.
— На горе стоит злаченый город,
У дворца растет старинный бук.
Златокудрая принцесса Нора
Прячет в розах девичий испуг
И глядит тайком из-за забора
На сверканье рыцарских кольчуг.
А король на золоченом троне,
С тиной сна в невыспанных глазах,
В золотой сверкающей короне,
Гневно поднял скипетр на взмах.
Королева плачет на балконе,
С золотым кольцом в руках.
Будит королевская охота
Птичий крик по вспугнутым лесам.
Золотая горлинка из грота
Вдруг взвилась, как солнце, к небесам.
По следам сверкнувшего полета
Небо открывалося глазам.
И не лес уже, а в замке зала
Загорелась золотом огней
И весельем свадебного бала,
Топотом наполнилась гостей.
Радостно и звонко прозвучала
Песня, что исполнил Соловей.
И проходят тысячи детишек
В золотых красивых башмачках.
И Щелкунчик в свите белых мышек
Королевин шлейф пронес в руках.
Месяц подымается все выше,
Бледно золотеет в облаках.
Печь горит. А бабушка замолкла.
Желтый лучик ползает в руках.
Тлеют угли медленно и долго,
Синий пламень бродит в угольках.
За окошком бледно и высоко
Месяц золотеет в облачках.
Красные цветы
(с английского)
Палящий зной. Но в комнате прохладно
Из-за заботливо закрытых ставней.
Кружась над солнечным пятном в углу,
С веселым шорохом играют мухи,
И в доброй, сытой, теплой тишине
Послеобеденный разлегся отдых.
Сестра, привычно умостившись в кресле,
Подремывает над своим вязаньем.
Я, как всегда, держу в руках газету —
Защиту от всего — от болтовни,
От мыслей, от усилия, от жизни.
Палящий зной. Но в комнате прохладно.
На лестнице послышались шаги.
Подняв глава от долгого вязанья,
Сестра прислушалась к стремительной походке
И медленно сказала: — Это Анна. —
Дверь быстро распахнулась, как от ветра,
И Анна показалась на пороге.
Так бабочка внезапно залетает
И, замерев на чашечке цветка,
Покачивается на длинном стебле,
Как будто бы нарочно для того,
Чтоб можно было ею любоваться
В внезапном удивленье. Так на сцену
Вдруг выбегает прима-балерина,
Чтоб странно колдовать и чаровать
Прелестной легкостью своих движений.
Легко войдя и быстро оглядев
Нас, разместившихся в уютных креслах,
Сказала Анна с тихим удивленьем:
— Вы все такие же. Как это странно.
Ведь вы ни в чем ничуть не изменились
С тех пор, как я была здесь в прошлый раз.
В ее глазах, раскрыто удивленных,
Вдруг вспыхнуло живое любопытство:
— Что делаете вы, чтоб не меняться?
Но, впрочем, сами вы тут ни при чем.
Вы просто фаршированные рыбы,
Наполненные чем-то посторонним.
Вы — честные консервы. Как-то раз
Случилось с вами что-нибудь такое,
Что до сих пор в мозгах у вас застряло,
Без толку, без значения, без смысла,
И вы твердите в тихом отупенье:
«А помнишь ли, как в первый год войны
Был урожай невиданный на груши?»
Ручей сверкает тысячами жизней:
Он и ручей, но он и отраженье
Крутого берега, клонящейся травы
И в вышине скользящих облаков.
Скажите, сколько тысяч лет вам?
И вообще когда-либо вы жили?
И хоть одно трепещущее слово,
Осмысленное радостью иль болью,
Срывалось ли с засохших ваших губ? —
И, не дождавшись нашего ответа —
Нам было как-то нечего сказать
На эту неожиданную резкость —
Она задумалась и, видимо, забыв
О нас, неспешно подошла к окну
И широко его вдруг распахнула.
Смех отлетел с подвижного лица,
И не было ее уж больше с нами.
Мы не сказали ничего, когда
Она, опять к нам тихо повернувшись,
Рассеянно, не видя, поглядела
И, не сказав ни слова больше нам,
Из комнаты неторопливо вышла.
Моя сестра (консервы старых сплетен
И покупания экстравагантных шляп
Плюс длинный нос; язык еще длиннее)
И я (консервы скуки и бесцельной,
Тупой внимательности ко всему),
Мы подошли, как будто сговорясь,
К окну, еще распахнутому настежь,
И молча выглянули за него.
Там было только солнце. Ветер с моря
Играл листвой. По улице пустой
Крутилась пыль. И почему-то вдруг
Теперь я только обратил вниманье
На фантастические красные цветы,
Что яростно цвели среди засохшей клумбы.
Ночь в Венеции
Тревожат волны лунные лагуны,
В слепые окна бьет голубизна.
Играя парусом уснувшей шхуны,
Остаток ночи жадно пьет весна.
Угадывая будущего гунна
И метя перекрестки и мосты,
Срываясь вниз из-за перил чугунных,
Скрывался ветер вдаль из темноты.
И облаков седеющие руна
Развеиваются на высотах,
И плавятся разбившиеся луны
На черных неустойчивых волнах.
И, слыша ветра рвущиеся струны,
Глушит ночной прохожий звонкий шаг,
Не видя над собою рог Фортуны,
С карниза счастье сыплющей во мрак.
На воды замутившейся лагуны
Предутренняя льнет голубизна.
Стучат в порту разбуженные шхуны,
Встает морская сонная весна.
Рождение музыки
Умела петь, но птицы засмеяли
Нечистый мой и непрозрачный звук.
Они, кружась, над озером летали,
Наведывались на далекий луг.
Обида горькая, и не до смеха было.
В досаде я спустилась к берегам,
Тростинку тонкую склонившися сломила,
Задумалась и поднесла к губам.
Так звуки новые негаданно родились.
В восторге я не уставала петь,
И птицы прилетевшие дивились,
Уже не смея ближе подлететь.
Итальянские сонеты
- Посвящение
На догоревший жертвенный костер,
Смывая кровь, сочится влага Леты.
Среди долин, уже не раз воспетых,
Как дым курений — ночь. В ее простор
Опустошенный движет кругозор
Восторг тяжелый сдержанных обетов.
Глухую боль отверженья изведав,
Мечтам не отогнать видений хор.
Сквозь голубые облачные весны
Колчан лучей рассыпан золотой,
И воздуха неслыханная поступь
Над медленно подъятой головой.
Седой луны блуждает призрак пленный.
Душа сгорает в радости мгновенной.
- Сожжение Савонаролы[5]
Смывая кровь, сочится влага Леты,
В святом молчаньи отошли века.
Порой ко мне летит издалека
Размеренность классических сонетов.
К сожжению, под чернотой беретов,
Бежит толпа, и, чудно глубока,
Столпила ночь косые облака
Над святостью монашеских обетов.
На грозных крыльях флорентийской стаи,
Взлетев, слегла мятежная душа,
И стережет задумчивость густая
Избыток недоступного ковша.
И площадью зловещего сожженья
Я прохожу неповторимой тенью.
III. Джоконда
Среди долин, уже не раз воспетых,
Седые льды и празелень полей
Перецветают в красках все живей,
И мхом, и льдом благоухает лето.
И суеверней диких амулетов
Бесцветный знак изогнутых бровей.
Цветов миндаля кожа розовей,
И край одежды ало-фиолетов.
Из светлых жал, из дымного топаза
Глядит раздвинутый меж жадных век
Открытый мрак животного экстаза,
И грех, как червь, улыбкой рот рассек.
Но даже голоса созревшей страсти
Не шевельнут скрестившихся запястий.
- Гробница
Как дым курений — ночь. В ее простор,
Как души в Стикс, сгоняет ветер поздний
Четы теней от рук, и лоз, и гроздий,
И кличет нас из тьмы в лицо, в упор.
В земных небес скудеющий шатер
Уводит жизнь свои цветные весны.
Еще поет в руках пастуший посох,
И первый мрак превозмогает взор.
Нет, никогда здесь не был Иегова!
Душа горит, и скомканный язык
Все силится свое исторгнуть слово,
Но этот мир так тягостно велик! —
И восстает, огромно и нескоро,
Пустынная заря, дивясь своим простором.
- Лигурия[6]
Опустошенный движет кругозор
Растущий день, и размыкая узы
Привычного труда прилежной музы,
Я ухожу, куда уводит взор.
Сгибает ветр уклончивый отпор.
Льет русые волокна кукурузы,
И облака, как крупные медузы,
Чуть шевелясь, плывут по волнам гор.
Но не вернется в тишину бездомный,
Гонимый Ангел продолжать свой труд,
Дробить каррарские каменоломни.
Прохладе сумрачной ваять приют.
Непонятые дни проходят в небе
В неисчерпаемом великолепье.
- В музее
Восторг тяжелый сдержанных обетов,
Паломничества медленный экстаз,
В музейной тишине встречает нас
Среди картин и дремлющих портретов.
Голубизною захолустных ветров
В окошко дали приручают глаз,
И вслух фонтана быстрый пересказ
Внизу, в саду, среди глициний где-то.
И в зелени пустующих аллей
Уж ранний вечер гасит мрамор статуй.
А из витрин, в сгущающейся мгле,
В пустые комнаты, сквозь мрак холодноватый,
Усталой тишине глядит в ответ
Языческая радость древних лет.
VII. Дант
L’amor che muove il sole e l’altre stelle[7].
— Глухую боль отверженья изведав,
Не знай стихов. А позже, сняв запрет,
Единый раз воспой Ее, поэт, —
Любовь, что движет солнце и планеты. —
На набережной, из-за парапетов,
Как сердце из груди, от снега сед,
Рвал ветер плащ, и он глядел ей вслед,
Терявшейся средь чуждых силуэтов.
Приветливо ловила Беатриче
Докучной спутницы пустую речь,
И юное хранила безразличье,
Не замечая постоянных встреч,
И взоры целомудренно скрывала
За дерзко спущенное покрывало.
VIII. В Венеции
Мечтам не отогнать видений хор
В Венеции. Здесь улочки все те же.
На них в средневековый сумрак прежде
Мадонны белокурой падал взор.
Свидетель давнего в палаццо Дожей двор.
Где прошлое ползет травой из трещин.
Как странно жжет, встречаемый все реже,
Под черным веером печальный взор.
На влажный мрамор пала тень-монах
Под издавна ветшавшей позолотой.
Чуть спотыкаясь в медленных волнах,
Гондола около колышет воды.
Былые образы в опять ожившем чувстве
Возводят жизнь в таинственном искусстве.
- «Весна» Боттичелли
Сквозь голубые облачные весны
Мне юная запомнилась одна.
Она — как завязь дикого плода,
И первые ее узнали осы.
Босой ногой цветов сминая звезды,
Сама — спустившаяся к нам звезда,
Она зимы порвала невода,
И с ней пришли ее подруги-сестры.
Ветр утренний протяжно дул в меха,
В росе ее нога легко скользила,
Когда она в одежде василька
С толпой дриад и нимф в наш лес входила.
И оставляла след, траву клоня.
Ее продолговатая ступня.
- Неаполитанский вечер
Колчан лучей рассыпан золотой
Над выцветшей вечернею долиной.
Колесный резкий скрип и крик ослиный
Скрываются пред близкой темнотой.
Спешит монах, поникнув головой,
Вдоль грубых стен, где пыльные маслины
Встречают мрак. Толпятся козьи спины,
Сбивая шаг над жилистой травой.
Встает туман растущей поволокой.
Неровное дрожанье мандолин
Несется из неосвещенных окон.
Закат ложится в ветре и пыли.
И в сытый солнцем темный воздух сада
Ошеломленные кричат цикады.
- Утро на море
И воздуха неслыханная поступь
Кружит следы, взметнув в садах листы.
Прохладный запах мокрой резеды
И грузных волн медлительная осыпь.
О, ранний час! И птице вольный доступ
В морскую даль, в ширь неба и воды!
Движенья крыл ломают с высоты
Соленый и непробужденный воздух.
А солнце, словно позабыло счет,
И жжет, и льет обильными лучами.
И сладок одиночества янтарный мед,
И мысли белыми взлетели голубями.
Ловлю пригоршнями — о, несравненный труд! —
Паденье остывающих минут.
Прага
Почила тень по улицам густым
И притаилась в углубленной нише.
Предупреждающий встал трубный дым, —
День поднялся и занялся чуть выше;
И разобщившись с сумраком пустым,
Угодьями позеленели крыши.
Богатством отуманенных окон
Прельстилося междоусобье зданий.
Столетий поредевших испокон
На погребах замок и цепь преданий.
И, сев на позабывшийся балкон,
Занялся день, еще немного ранний,
По Карлову мосту, вздымая воз,
Конь шел над потонувшими быками.
Катилися, как с пира на погост,
Колеса за спешащими ногами,
И, грохнувши о едущий помост,
Свернулись бочки добрыми друзьями.
На плоскогорья побрели дворцы.
Чтобы, сростясь, не показаться уже.
Асфальтами заменены торцы,
Чтобы моторы выбегали глуше.
Трамваев отдаленные концы
Чуть сблизились в осенней стуже.
В газонах чародейные цветы
Рассыпали мертвеющие пряди.
Льют темное обилие листы
На заживо зарытый в землю радий.
Алхимиков согбенные персты
Рвут гроздья в Королевском винограде.
[1] Екатеринослав ― ныне Дніпро (с 2016), город на юго-востоке Украины. Название Екатеринослав город имел в 1776—1796 гг. и в 1802—1926 гг. (в 1796—1802 гг. — Новороссийск, в 1926—2016 гг. — Днепропетровск).
[2] Перевод с французского стихотворения Антуана Арно (1766―1834) «Листок» (La Feuille). На русский язык переводилось Д. В. Давыдовым, В. Л. Пушкиным, В. А. Жуковским и др.
[3] Перевод с английского стихотворения Байрона «So we'll go no more a roving». Известны также переводы С. Я. Маршака («Не бродить нам вечер целый…»), И. Ивановского, Я. Берлина, Г. Кружкова и др.
[4] Возможно, вольный перевод с немецкого стихотворения Н. Ленау (1802―1850) «Весеннее утро» (Fruhlingsmorgen), известного также в переводе П. Вейнберга.
[5] Джироламо Мария Франческо Маттео Савонарола (1452―1498) ― правитель Флоренции с 1494 по 1498 г., республиканец, предвестник Реформации. По приказу церкви был подвержен жесточайшим пыткам и казнен ― после повешения его тело было сожжено на костре.
[6] Лигурия ― область на северном побережье Лигурийского моря в Италии.
[7] Заключительная строка каждой из трех частей «Божественной комедии» Данте. В переводе М. Лозинского: «Любовь, что движет солнце и светила».
