Продолжение, начало см. «Русское слово» № 5, 6, 7, 8, 9, 10/2025
Судьба военнослужащих двух казачьих корпусов, находившихся во второй половине мая 1945 года вместе с гражданскими беженцами в британском плену на территории Восточного Тироля и Каринтии, была предрешена. Скрытое или явное нежелание отдельных старших офицеров Его Величества, занимавших командные должности в частях V корпуса 8-й армии генерал-лейтенанта Ричарда МакКрири, участвовать в принудительной отправке десятков тысяч людей в советскую оккупационную зону Австрии[1] оказалось ничтожным по сравнению с суровыми требованиями служебной дисциплины.
Нужно было найти не просто самооправдание, но и хотя бы формальное примирение с собственной совестью. Классическая формулировка Befehl ist Befehl [2] устраивала не всех, поэтому ее следовало подкрепить другими аргументами. «Сэр Черчилль обещал сэру Сталину передать на Родину всех русских, но взял гарантию, что им ничего смертельного не грозит: они будут работать на фермах некоторое время»[3], — так вполне искренне рассуждал майор Вильям Дейвис, служивший в 8-м Аргильском Сутерландском батальоне (8th Battalion, Argyll and Sutherland Highlanders) подполковника Алека Малколма и по его распоряжению наблюдавший за поведением казаков Походного атамана и Георгиевского кавалера, генерал-майора Тимофея Доманова, стоявших в районе Лиенца. Очевидно, наивный майор не имел ни малейшего представления о сталинских «фермах» со специфическими условиями «труда», существовавшими в СССР более пятнадцати лет[4]. При этом, когда чуть ранее Дейвис убеждал своих доверчивых друзей-казаков в том, «что и речи не может быть об их выдаче»[5] большевикам, «Рыжий» наверняка говорил столь же сердечно и уверенно.
Примерно между 20 и 24 мая Верховный Главнокомандующий союзными войсками в зоне Средиземноморья фельдмаршал Гарольд Александер, выполняя категорические указания Военного министерства, поступившие по инстанции от премьер-министра Уинстона Черчилля, отдал МакКрири соответствующий приказ[6]. Его выполнение становилось безоговорочным, в том числе по отношению к старым русским эмигрантам, не попадавшим даже под самые широкие толкования советско-британского соглашения от 11 февраля.
Жестокий приказ быстро прошел по вертикали подчинения: от МакКрири — через командира V корпуса генерал-лейтенанта Чарльза Кейтли и командира 78-й пехотной дивизии генерал-майора Роберта Арбутнота — командиру 36-й пехотной бригады полковнику Джеффри Массону, которому подчинялись шотландцы Малколма. Когда в одном из послевоенных интервью журналисты спросили Массона о том, приходилось ли ему когда-нибудь нарушать приказ, услышали твердый ответ старого солдата: «Нет, конечно, нет»[7]. Дух Ялты и прагматичный расчет определяли действия западных союзников, на чем, в частности, настаивал известный сотрудник советских спецслужб Павел Судоплатов. «[Гросс-адмирал] Редер, несколько других высших офицеров немецких В[оенно-]М[орских]С[ил] и еще группа офицеров были переданы союзникам в обмен на бывшего царского генерала Краснова <…> и советских офицеров, сражавшихся в армии Власова»[8], — сообщал генерал-лейтенант МВД в своих мемуарах.
В свою очередь генералы и старшие офицеры Казачьего Стана как будто не предполагали приближавшейся развязки или гнали от себя дурные предчувствия. По рассказам бывшего личного адъютанта Доманова есаула[9] Бутлерова, в первой половине 1950-х гг. отбывавшего срок в Карлаге МВД СССР, до Тимофея Ивановича доходили туманные заявления о возможной репатриации. Основанием для них служили обрывки чьих-то разговоров или какие-то двусмысленные предположения. Вполне естественно, что смятенный атаман не мог разобраться в ситуации, поэтому приказал адъютанту и переводчикам молчать, чтобы не сеять панику, о чем Бутлеров так говорил сотнику Николаю Краснову-младшему:
«Доманов предполагал или хотел верить, что только маленькие бесчинства „семнадцати кавказских народностей“[10] и других головорезов, несколько раз имевшие место и на австрийской территории после сдачи в плен, послужили причиной окончательного разоружения. Распространение же среди военных и беженцев непроверенных или неясных слухов, по мнению генерала Доманова, могло привести к повальному бегству, распылению десятков тысяч людей, что, конечно, внесло бы сумятицу и послужило бы поводом для острых репрессий со стороны английского командования.
Если старые генералы из эмигрантов верили в безупречность слова английского генерала[11], то, по словам Бутлерова, в него верил или хотел верить бывший советский офицер Доманов[12]. У него было развито чувство уважения к западным победителям и, как показали впоследствии все события, он предпочел взять тяжкий грех на свою душу и хранить молчание»[13].
Кроме того, англичане намеренно распускали невнятные слухи о создании особого формирования из казаков наподобие французского Иностранного легиона, об отправке домановцев на Тихоокеанский театр военных действий для участия в войне с Японией, в Африку — и даже о скором боестолкновении западных держав с Советским Союзом[14]. Последняя экзотическая версия, вызывавшая оптимистические надежды, имела под собой символические основания, если учесть, что Черчилль допускал возможность военного конфликта между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции и готовился к нему в рамках операции «Немыслимое» (Operation Unthinkable).
Одновременно в верхах Казачьего Стана еще кипели страсти.
В близком окружении Доманова продолжалась борьба за преимущественное влияние на Походного атамана между полномочным представителем штаба ВС КОНР полковником Алексеем Бочаровым[15] и сторонниками Георгиевского кавалера, генерала от кавалерии Петра Краснова, которые упорно не хотели, чтобы западные союзники ассоциировали казаков с власовской армией. Ее штаб во главе с генерал-майором Михаилом Меандровым, возглавлявшим общевойсковую группу ВС КОНР/РОА, возобновил работу в американской оккупационной зоне в районе населенного пункта Фримбурк (старое немецкое название Friedberg in Böhmen) в Южной Чехии. Закончился конфликт, начавшийся еще в итальянском Толмеццо, вместе с арестом англичанами Бочарова и его личного адъютанта, подпоручика князя Николая Енгалычева. Их отправили для допросов в штаб 78-й пехотной дивизии[16] — и это обстоятельство спасло им жизнь. Оба офицера благополучно избежали экстрадиции и остались в эмиграции[17].
В период с 22 по 26 мая постепенно состоялось полное разоружение домановских казаков, включая офицеров, беспрекословно сдавших личное оружие по первому требованию англичан. Майор Дейвис сам контролировал процесс и не допускал никаких исключений. Беженка из Новогрудка Барановичской области БССР Татьяна Данилевич, находившаяся при 1-м казачьем юнкерском училище, попыталась спрятать револьвер, но, получив заслуженное взыскание, безропотно отдала оружие присланному вестовому. Не сдержав эмоций, расстроенная женщина крикнула: «На месте офицеров я сорвала бы с себя погоны, ведь обезоруженный офицер считается лишенным свободы»[18]. Вряд ли кто-то из окружающих обратил внимание на ее горькие слова. Тем не менее частные свидетельства позволяют полагать, что казаки все-таки сдали не все пистолеты и револьверы[19]. Но даже потеряв право на ношение оружия, офицеры не допускали худшего. «Следующее теперь — лагерь»[20], — так полагал начальник училища полковник Александр Медынский. Его предположения полностью оправдались, только лагерь оказался советским, а не английским.
В те драматические дни домановцы получили неожиданное пополнение. Вечером 23 мая на стоянку[21] 1-й бригады 1-й казачьей пластунской дивизии генерал-майора и старого дроздовца Дмитрия Силкина вышли чины 5-го казачьего запасного полка с учебным артиллерийским дивизионом общей численностью в 3647 человек[22]. В составе части находились и военнослужащие Казачьего резерва при Главном штабе СС (Kosakenreserve beim Oberkommando der SS) во главе с Георгиевским кавалером генерал-лейтенантом Андреем Шкуро. Все они добирались в долину реки Дравы походным порядком из района австрийского Цветтля (северо-западнее Вены). Генерал-майор Николай Воронин — кадровый офицер Л.-гв. Казачьего Его Величества полка и старый эмигрант, командовавший бригадой, разместил «запасных» на стоянке.
Таким образом, численность строевого состава домановского корпуса, если исходить из публиковавшейся статистики[23], выросла почти до 22 тыс. человек, включая почти 2,5 тыс. генералов и офицеров. Бодрившемуся Шкуро, вскоре приехавшему к старшим начальникам в Лиенц, шел 59-й год. Храбрый генерал с рыцарской наградой за Великую войну — орденом Бани (The Most Honourable Order of the Bath) — по-прежнему выглядел харизматичным воякой, способным «увлечь за собой казаков»[24]. Многие беженцы лагеря Пеггец с восторгом встретили знаменитого партизана, в равной степени снискавшего известность как боевыми отличиями, так и пьяными загулами с приобретением «даров» от «благодарного населения»[25]. «„Ура батьке Шкуро!“ — ревела толпа, — так описывала приезд Андрея Григорьевича переводчица Ольга Ротова. — Автомобиль „шагом“ едва полз»[26].
Вместе с тем Петр Николаевич очевидно не забыл, как Шкуро в начале февраля вопреки всему предыдущему поведению вдруг объявил себя сторонником председателя президиума КОНР генерал-лейтенанта Андрея Власова, о чем сообщил ему лично, и даже мечтал о должности Походного атамана всех казачьих войск[27], сражавшихся на стороне рейха. Продолжения конфликта между двумя генералами удалось избежать, поскольку с 21—22 мая старший Краснов вместе с супругой Лидией Федоровной и генерал-майором Семеном Красновым жили на небольшой вилле в четырех километрах от Лиенца. «Кончено! Ничего во мне не осталось», — сетовал Петр Николаевич, уставший от всех потрясений последних лет. Лидия Федоровна ему возражала: «И совсем нет! Ты за это время видел и испытал так много, что у тебя [есть] новый громадный материал для романа». «Может быть»[28], — задумчиво ответил ей генерал.
26 мая[29] в Обердраубурге в штабе 78-й пехотной дивизии состоялось совещание с участием Арбутнота и других старших офицеров. Массон и Малколм получили вполне определенные инструкции. В первую очередь, в соответствии с приказом Кейтли от 24 мая, экстрадиции подлежали генералы и все офицеры, включая числившихся среди беженцев. Хранение казаками любого оружия после двух часов пополудни 27 мая грозило виновным суровым наказанием вплоть до расстрела. Массон категорически требовал от подчиненных: «Если лицо или группа лиц попытаются бежать, прикажите им окриком остановиться. Если они преднамеренно не подчинятся вашему приказу и попытаются бежать, открывайте огонь и цельтесь в ноги, если сочтете, что этого будет достаточно для предотвращения бегства. Если нет — убивайте. Если на вас станет надвигаться вышедшая из повиновения толпа, убивайте главаря. Не следует стрелять поверх голов или в воздух, ибо в таком случае вы можете убить или ранить невиновного, находящегося вдалеке»[30].
По свидетельству Ротовой, один безымянный майор отказался выполнять приказ вышестоящего командования, за что немедленно угодил на гауптвахту, а затем был разжалован в рядовые и отправлен на Тихоокеанский театр военных действий. Смятенный Дейвис якобы просидел под арестом пятнадцать часов, но затем все же решился сыграть отведенную ему роль «организатора» репатриации, чтобы тем самым не допустить назначения еще более жестокого исполнителя[31]. Хотя о какой еще большей жестокости могла идти речь в подобной ситуации?..
В тот же день в отеле «Золотая рыба» состоялось заседание корпусного командования с участием Доманова, его начальника штаба и Георгиевского кавалера, Генерального штаба генерал-майора[32] Михаила Соломахина, двух Красновых и других старших чинов. Атаман заметно нервничал[33]. В разгар обсуждения ситуации дежурный штаб-офицер полковник Алексей Протопопов ввел в комнату Ариадну Делианич — эмигрантку из Белграда[34], служившую в конце войны офицером связи особого полка «Варяг» (Einzel-Sonderregiment «Waräger»). Накануне капитуляции Германии «варяги» входили в Зальцбургскую группу войск КОНР, а в майские дни двумя группами сдались в плен англичанам. Выдавая себя за сербку, якобы занимавшуюся поиском соотечественников, Делианич пыталась установить связь между разными русскими частями власовской армии, оказавшимися в британской зоне.
По дороге в Лиенц Ариадна Ивановна слышала тревожные разговоры английских военнослужащих, не оставлявших сомнений в намерениях их командиров, о чем немедленно доложила атаману. В ответ Доманов вспылил и обрушился на Делианич с гневными обличениями: «О какой выдаче вы говорите! Что за бабьи сплетни! Я запрещаю вам об этом говорить! Подобные ложные слухи будируют людей. Это — провокация! Сдача оружия — неизбежное условие, предъявляемое военнопленным. Меня как раз сегодня утром заверил майор Дейвис о самом благоприятном решении нашего вопроса»[35].
Возражать генералу Делианич не стала — да и не могла.
Несколько дней спустя ей только чудом удалось покинуть Лиенц.
Вопрос о том, что именно знал Доманов, когда проводил совещание, до сих пор остается открытым. Примерно в три часа утра 27 мая после обильного атаманского ужина в комнату супругов Соломахиных неожиданно ввалился сильно выпивший Шкуро. Он сел на кровать и заплакал: «Предал меня мерзавец Доманов[36], — с отчаянием сказал кавалер ордена Бани. — Пригласил, напоил и предал. Сейчас придут англичане, арестуют меня и передадут Советам. Меня, Шкуро, передадут Советам…»[37] Действительно, в шесть утра Шкуро забрали два английских офицера и увезли в неизвестном направлении. Но Соломахин вполне естественно мог подумать, что в данном случае речь шла лишь о личной судьбе генерала-кубанца, а не о экстрадиции всех казаков. Доманов по-прежнему молчал.
В пять часов вечера 27 мая Дейвис передал атаману категорическое распоряжение, в соответствии с которым по приглашению фельдмаршала Александера всем без исключения казачьим генералам и офицерам надлежало отправиться на следующий день на конференцию[38] «Общая военно-политическая обстановка и военнопленные казаки». Уловка выглядела примитивной, но замысел Малколма сработал. «Это была прямая ложь, — писал британский исследователь истории насильственных репатриаций Николас Бетелл, — и Дейвис произнес ее вопреки собственной воле, повинуясь прямому приказу высшего начальства»[39]. Отказ от участия в заседании исключался, в качестве времени сбора для посадки на автотранспорт, подававшийся на площадь перед отелем «Золотая рыба», назначались тринадцать часов.
Вежливая настойчивость и малопонятная обязательность отъезда из Лиенца вызвали объяснимое беспокойство у приглашенных, но в большинстве своем они по-прежнему отказывались верить в возможности выдачи. По свидетельству Данилевич, избежавшей репатриации в СССР, многие офицеры полагали, что речь шла о временной изоляции в каком-то особом лагере[40]. «Не знаю, уж каким дьявольским образом мы усыпили их подозрения и заставили их отправиться [на конференцию]. Я с ужасом оглядываюсь на прошлое, — признавал после войны Дейвис. — Это был действительно адский и коварный обман»[41]. На следующее утро господа офицеры мылись, брились, приводили в порядок форму. «Как-никак на смотр едем!» — шутили одни. «Не на смотр, а на смерть»[42], — мрачно отвечали им другие, имевшие опыт «подсоветской» жизни и чутье на горести.
Примерно без четверти час пополудни 28 мая в Лиенце началась посадка на транспорт, проходившая без каких-либо эксцессов. Беженцы грузились на площади лагеря Пеггец. Казаки вели себя с достоинством, пожилые отталкивали молодых, пытавшихся помочь им забраться в грузовики. Шутки прекратились, женщины, провожавшие своих мужчин, сильно волновались, так как все машины сопровождал вооруженный конвой[43]. По наиболее распространенным сведениям, во втором часу дня англичане вывезли из Лиенца 2461 человека: 14 генералов, 2359 штаб- и обер-офицеров, включая 645 беженцев в офицерских чинах, 65 военных чиновников, 14 докторов, 7 фельдшеров и двух священников. По пути, когда конвой резко усилился, а сомнения пассажиров в замыслах англичан возросли, с машин сумели на ходу выпрыгнуть и бежать несколько офицеров, в том числе сотник-кубанец Александр Шпаренго[44]. Всех остальных вместо конференции привезли в охраняемый лагерь в Шпитталь-ан-дер-Драу (примерно в 70 км восточнее Лиенца). Здесь уже находился Шкуро с группой своих подчиненных. Доманова вызвали в лагерную комендатуру, где объявили ему о принудительной отправке генералов и офицеров в советскую оккупационную зону Австрии утром следующих суток.
Новость произвела буквально шокирующее впечатление.
…В Лиенце в восемь часов вечера англичане вызвали к себе Ольгу Ротову. В ответ на тревожные вопросы ей сообщили, что вывезенные из города офицеры назад не вернутся, а их нынешнее местонахождение теперь неизвестно. «Мы только британские солдаты и исполняли приказания»[45], — сказал Ротовой один из собеседников, старавшийся при этом не смотреть в глаза побледневшей переводчице.
Окончание в следующем номере
***
[1] «Война окончилась. Союзники победили. Люди хотели радоваться, демобилизоваться, а не выполнять грязную и опасную работу», — отмечал британский исследователь Н. Бетелл (см.: Последняя тайна. Лондон, 1974. С. 111).
[2] Приказ есть приказ (нем.)
[3] Цит. по: Польская Е. Б. Это мы, Господи, пред Тобою… Невинномысск, 1998. С. 29.
[4] В период с 1930 по 1940 гг. в Советском Союзе на этапах раскулачивания и в спецпоселках — в так называемой «кулацкой ссылке» — погибли не менее миллиона раскулаченных крестьян и членов их семей (см.: Ивницкий Н. А. Судьба раскулаченных в СССР. М., 2004. С. 277). Еще не менее полумиллиона заключенных — на этапах, пересылках, в тюрьмах, колониях, лагерях и на спецобъектах социалистического строительства, если исходить из примерных расчетов, опирающихся на неполные сведения официальной статистики системы ГУЛАГа НКВД СССР (см., напр.: Док. № 103. Справка о смертности заключенных в системе ГУЛАГа за период 1930—1956 гг. // ГУЛАГ (Главное управление лагерей) 1918—1960. М., 2002. С. 441—442). Таким образом, в предвоенное десятилетие в результате условий труда и режима содержания на сталинских «фермах» погибли как минимум 1,5 млн человек. Другие категории жертв социальной политики руководителей ВКП(б) составляли «контрреволюционеры», расстрелянные органами ОГПУ-НКВД, а также граждане СССР, умершие от голода в 1932—1933 гг. и в последующий период в результате жизни в советских колхозах. При этом в современной историографии отсутствуют обобщенные оценки избыточной смертности колхозников в 1930—1931 и 1934—1940 гг.
[5] Бетелл Н. Последняя тайна. С. 113.
[6] Там же. С. 109.
[7] Цит. по: Там же.
[8] Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930—1950 годы. М., 1998. С. 265—266.
[9] Производства 15 мая 1945 г. приказом генерала от кавалерии П. Н. Краснова.
[10] Военнослужащие Кавказского соединения войск СС (Kaukasischer Waffenverbänd der SS), формировавшегося весной 1945 г. в Северной Италии под командованием ваффен-СС штандартенфюрера А. Тоермана (иркутский гусар Великой войны) в составе четырех групп (до 5 тыс. человек).
[11] В действительности при сдаче военнослужащих двух казачьих корпусов и беженцев войскам 8-й британской армии никто из ее генералов не давал каких-либо гарантий и обязательств, защищавших граждан СССР от принудительных репатриаций. Данные обещания касались лишь корректного обращения с лицами, оказавшимися в зоне ответственности Вооруженных Сил Его Величества. Но многие казаки, выдававшие желаемое за действительное, по-своему интерпретировали слова британских генералов.
[12] Т. И. Доманов не имел воинского звания командно-начальствующего состава РККА.
[13] Цит. по: Краснов-младший Н. Н. Незабываемое 1945—1956. Сан-Франциско, 1957. С. 26. Интересно, что Т. Н. Данилевич несколько иначе оценивала настроения казаков и беженцев: «Наученные горьким опытом в прошлом, офицеры-эмигранты не имели доверия к англичанам, а бывшие советские граждане не надеялись на чью-либо поддержку, но никто не допускал мысли о насилии» (см.: Columbia University Libraries, Rare Book and Manuscript Library, Bakhmeteff Archive (BAR). Danilevich T.N. General Manuscript’s Collection. Данилевич Т. Н. Поход обреченных. Лондон, декабрь 1963. Машинопись. Л. 56).
[14] Бетелл Н. Последняя тайна. С. 112.
[15] Бывший военинженер III ранга (по др. версии — майор?) РККА.
[16] По одному из свидетельств, арестованный полковник А. М. Бочаров, садясь у отеля «Золотая рыба» в Лиенце в британскую машину, в раздражении крикнул генерал-майору Т. И. Доманову и лицам из его окружения: «Долго вы торговали казачьими головами! [Но] придет время и на ваши головы!» (цит. по: Александров К. М. Офицерский корпус армии генерал-лейтенанта А. А. Власова 1944—1945 / Биографический справочник. М., 2009. С. 214). Здесь уместно отметить, что в Лиенце Доманова постоянно сопровождала сильная охрана, включавшая не только адъютантов, но и группу телохранителей.
[17] Подробнее об А. М. Бочарове см.: Там же. С. 211—214. А. М. Бочаров умер в Буэнос-Айресе в 1988 г., князь Н. Н. Енгалычев — в Монреале в 1981 г.
[18] BAR. Danilevich T. N. General Manuscript’s Collection. Данилевич Т. Н. Поход обреченных. Л. 56.
[19] Польская Е. Б. Это мы, Господи, пред Тобою… С. 27.
[20] BAR. Danilevich T. N. General Manuscript’s Collection. Данилевич Т. Н. Поход обреченных. Л. 56.
[21] Стоянка бригады располагалась на отрезке 14—16 км шоссе Лиенц — Обердраубург.
[22] А. В. Ф. Выдержки из письма терца // Науменко В. Г. Великое предательство. СПб.; М., 2003. С. 51; Ленивов А. К. Под казачьим знаменем. Эпопея Казачьего Стана под водительством Походных Атаманов Казачьих Войск С. В. Павлова и Т. И. Доманова в 1943—1945 гг. Мюнхен, 1970. С. 231.
[23] Ленивов А. К. Под казачьим знаменем. C. 231.
[24] Науменко В. Г. «Историк» Ленивов и его книга… // Науменко В. Г. Великое предательство. С. 351.
[25] «Отрицательные стороны его деятельности в глазах казачества не были одиозны», — писал о генерал-лейтенанте А. Г. Шкуро Георгиевский кавалер, Генерального штаба генерал-лейтенант А. И. Деникин (см.: Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. V. Вооруженные силы Юга России. Берлин, [1926]. С. 288). По одной из забавных версий, в июле 1944 г. в Берлине Шкуро, носивший немецкую форму с генеральскими погонами, будучи в нетрезвом виде, в одном из офицерских собраний вскочил на накрытый стол и на глазах изумленных офицеров станцевал лезгинку, размахивая серебряными приборами. При этом лица в казачьей форме, сопровождавшие кубанца, от души хлопали танцору. После этого инцидента власти запретили Шкуро посещать общественные места в немецкой форме (см.: Ленивов А. К. Под казачьим знаменем. С. 155).
[26] Ротова О. Д. Об английских офицерах // Науменко В. Г. Великое предательство. С. 87.
[27] Науменко В. Г. Из дневников. 1944—1945 гг. // Там же. С. 338.
[28] Из письма Л. Ф. Красновой от 6 ноября 1947 года // Там же. С. 66.
[29] В тот же день состоялась конфискация британцами частных вкладов и средств Казачьего Стана в размере 6 млн рейхсмарок и более 5 млн итальянских лир (Ленивов А. К. Под казачьим знаменем. С. 237).
[30] Цит. по: Бетелл Н. Последняя тайна. С. 113.
[31] Ротова О. Д. Об английских офицерах. С. 87.
[32] Производства 1937 г. по Войску Кубанскому.
[33] 25 или 26 мая расположение училища в Амлахе под Лиенцем посетил Т. И. Доманов. Он произнес длинную речь перед строем офицеров, юнкеров и военнослужащих нестроевой команды, но говорил нескладно и заметно волновался, призывая соблюдать строгую дисциплину, чтобы опровергнуть обвинения казаков в бандитизме. Как сообщал очевидец, «кто давал нам такую нелестную аттестацию, атаман не сказал, но повод для тревоги у него, несомненно, был» (В. С. Конец Казачьего военного училища // Науменко В. Г. Великое предательство. С. 110).
[34] Урожденная Степанова (1909—1981), в детстве эвакуировалась с родителями из Крыма (1920). После немецкой оккупации (1941) — курьер Королевской армии в Отечестве (ЮВО) генерала Д. Михайловича. Была замужем за погибшим офицером Королевской армии Югославии. В 1942 г. за контакты с четниками арестована Гестапо, освобождена благодаря вмешательству Д. В. Летича — министра просвещения в сербском правительстве генерала М. Недича. Участвовала в боевых действиях против титовских партизан в составе частей Сербского Добровольческого корпуса (СДК), получила ранение. Офицер связи особого полка «Варяг» полковника М. А. Семенова (1944—1945). В 1945—1947 гг. — в британском плену. В эмиграции в ФРГ, США (с 1950). Главный редактор газеты «Русская жизнь» (Сан-Франциско).
[35] Цит. по: Делианич А. И. Вольсфберг-373. Сан-Франциско, б. г. С. 62.
[36] Может быть, майор В.Р. Дейвис сообщил Т. И. Доманову, что утром 27 мая заберут только А. Г. Шкуро.
[37] Цит. по: Ротова О. Д. Об английских офицерах. С. 87.
[38] По одной из версий, «конференция» должна была состояться в Филлахе (в 100—110 км юго-восточнее Лиенца).
[39] Бетелл Н. Последняя тайна. С. 114.
[40] BAR. Danilevich T. N. General Manuscript’s Collection. Данилевич Т. Н. Поход обреченных. Л. 57.
[41] Цит. по: Бетелл Н. Последняя тайна. С. 115.
[42] Цит. по: Делианич А. И. Вольсфберг-373. С. 68.
[43] Там же. С. 69; BAR. Danilevich T. N. General Manuscript’s Collection. Данилевич Т. Н. Поход обреченных. Л. 56. Кроме того, проведение операции поддерживали, по разным свидетельствам, от двух до четырех танкеток.
[44] Ленивов А. К. Под казачьим знаменем. С. 238—239; Шпаренго А. Н. На берегах Дравы // Науменко В. Г. Великое предательство. С. 70.
[45] Цит. по: Ротова О. Д. Об английских офицерах. С. 80.