Это китайские, итальянские и бразильские переводы; сборник статей по материалам конференции в Болонье; том прозы с обширным комментарием Арсена Мирзаева; долгожданный сборник избранных статей А. Е. Парниса, выдающегося «хлебниковеда», и главное — написанная Верой Митурич-Хлебниковой семейная хроника, замечательная книга под названием «Облака».

Но несмотря на многочисленные многолетние исследования, в жизни и творчестве поэта остается немало малоизученных эпизодов. А ведь он так интересен, что хотелось бы знать о нем все, знать досконально. Как писал Давид Бурлюк, «о футуризме и футуристах должно быть написано и изучено все до последнего волоска на голове Велимира Хлебникова».

Одним из ценных источников информации о великом будетлянине являются воспоминания его современников и соратников, соратников по футуристическим объединениям — в первую очередь. Среди ценнейших среди них — воспоминания Давида Бурлюка и его жены, Марии Никифоровны.

Отношения Давида Бурлюка и Велимира Хлебникова — тема, достойная большого исследования. Два чувства в отношении к Хлебникову прослеживаются во всех высказываниях Бурлюка. Первое — восхищение необыкновенным талантом. Второе — отцовское чувство, желание опекать, оберегать и хранить.

Именно Давид Бурлюк первым занялся изучением и систематизацией хлебниковского творчества. Именно он дал Хлебникову денег на издание первой книги. Именно благодаря ему стихи и проза «Председателя Земного шара» были опубликованы в журналах и сборниках. Бурлюк с братьями и позже с женой много лет подряд заботились о быте поэта, обеспечивая его деньгами и даже одеждой. Хлебников подолгу жил у Бурлюков дома — в Петербурге, Чернянке, в подмосковном Михалево.

Как и о Маяковском, Давид Давидович вспоминал о Хлебникове многократно. Он написал о нем не только в своей автобиографии «Фрагменты из воспоминаний футуриста». В 49-м номере журнала Color and Rhyme, который Бурлюки издавали, уже переехав в Америку, опубликована статья Марии Никифоровны «Хлебников в Михалеве» из готовившейся к печати книги «Маяковский и современники». В 55-м номере ему посвящены несколько разделов: «Бурлюк и Хлебников в современной Польше. Ян Спивак — его книга о Хлебникове», «В. Хлебников и семья Бурлюк — 1909—1915. Даты дружбы с великим поэтом», а также опубликовано стихотворение Хлебникова о Бурлюке. В 66-м номере Color and Rhyme, вышедшем в 1970 году, уже после смерти Давида Давидовича и Марии Никифоровны, опубликована статья Давида Бурлюка «Рисунки Хлебникова, их почерки, почерк его рукописей» и фрагменты воспоминаний Маруси Бурлюк о Хлебникове. Интересно, что Бурлюк выделяет в отдельную главу воспоминания о Хлебникове как художнике, высоко оценивая эту грань хлебниковского таланта.

«Рисунки Хлебникова всегда представляли для меня больший интерес, чем его опыты с красками, — писал он. — В рисунках Вити Хлебникова, в чертах, оставленных на бумаге его рукой, — вещий трепет лучей рассвета. Изломы грозовых зарниц — ломавших небо эпохи катаклизма величайшей станции мировой истории, предвестником которой он был и выразителем коей успел частично стать, несмотря на то, что явился в жизни человеком без практического смысла, большим ребенком. Человеком-загадкой-идеалистом. Человеком-легендой.

<…> Стихи Хлебникова были его рисованием, оттисками офорта. Хлебников писал пером, как иглой скреб медную доску, писал чертежными перьями. Хлебников был миниатюристом в графических трудах своих, рукописи надо рассматривать (как) рисунки графического произведения. У Хлебникова была странность — уместить всю поэму, весь эскиз стихотворения на одном зрительном поле листа бумаги. Часто поэма и варианты, и добавления перерастали бумажное поле, и тогда строки текста испуганным, торопливым стадом жались одна к другой и пытались идти чехардой творческого писания в два этажа. Тот, кто изучал Хлебникова рукописи (я был первым исследователем, их переписчиком и издателем), знают их замысловатую перегруженность, наслоение строк одна на другую хлебниковского текста…».

Быстро поняв гениальность будущего «Председателя Земного шара» и одновременно слабую приспособленность его к практической жизни, Бурлюк немедленно после знакомства с присущей ему отеческой заботой берет поэта под свою опеку. Он попросту перевозит Хлебникова к себе и сразу прикладывает все усилия к тому, чтобы опубликовать его стихи и прозу, которые никуда брать не хотели — слишком уж странными и необычными они были. После «Студии импрессионистов» это был первый «Садок судей». Именно после «Садка судей» имя Хлебникова стало известным.

«Всего лишь немного более 8 лет (1909—1918) длилось это необычайное знакомство с этим самым необычайным, самым странным — невообразимо странным человеком, — вспоминали Давид и Мария Бурлюк. — Возникло оно в первых числах октября 1909 г. (на самом деле, в феврале 1910 г. — Е. Д.) и имело конец — физического контакта 1-го апреля 1918 г. Приехав в Питер, „столицу на Неве“ <…> через В. В. Каменского я узнал о Хлебникове. Я приезжал в столицы России с юга (из Чернянки, из Hilea) <…> для устройства выставок. Выставок картин братьев и сестер Бурлюков. Демонстрирование нового искусства, быть глашатаями которого уже тогда считали мы нашим долгом (Будетляне). О Хлебникове многократно слышал от Васи Каменского; но впервые увидел его у Гуро. Появился В. В. Хлебников — голодный с горящими, сияющими глазами — он подобно М. Ю. Лермонтову носил в жилах своих часть шотландской крови. Когда пришла очередь стихов, Хлебников прочел свой „Зверинец“. Это чудо русской литературы было первым, что я слышал из его молчаливых — многоречивых загадочных уст. „Имел он голос шуму вод подобный“ (Овидий по Пушкину) <…> Хлебников — „имел он голос схожий с языком ветров“. Невнятный — несущий смыслы издалека, неведомые, новые, чужестранные по новизне своей…

<…> Нами неоднократно описывалась первая экскурсия к Хлебникову, жившему за урок у купца, где он учил двух его дочек — 14 и 16 лет, толстых, как булки с косичками… Окно его комнатушки: вид на сотни крестов Волкова кладбища, район погребения имущих. <…> Мы прошли кухню, где пахло кашей и борщом с мясом. Хлебников сидел на кровати, железные ножки которой гнулись наподобие стрекозы, готовой под ним прыгнуть в окно, в общество крестов, стоявших там молчаливым строем солдат.

— Витя, — позвал я его. — Мы за тобой. Собирайся, где твои вещи…

Вопрос был трудный. Велимир Владимирович сконфузился… Вот… на столе… папиросы… Я уже одет (на нем был сюртук его отца)… Пальто, шапка — они висели на крюке над кроватью.

— А еще какие вещи?

Мы смотали одеяло, связав его ремешком.

— Да вот рукописи…

Под кроватью виднелась наволочка от подушки, туго набитая бумагами. Туда мы прибавили пачку свежих рукописей, лежавших на столе. Все готово, можем идти…

— Подожди, что это за лоскут бумаги на полу?

Я наклоняюсь с жестом хозяина, покидающего дом, и кладу бумажку в карман. Позже это оказалось шедевром новой русской литературы».

Стихотворение, рукопись которого подобрал на полу Бурлюк, знакомо теперь всем — это легендарное «Заклятие смехом». Хранить рукописи в наволочке Хлебников продолжал и спустя много лет — достаточно вспомнить эпизод из повести Валентина Катаева «Алмазный мой венец», в котором он называет Хлебникова «будетлянином».

Давид с Володей перевезли Хлебникова в свою квартиру на Каменном острове, около женского медицинского института (Бурлюк лечил там воспаление век).

«Витю устроили на кушетку, — вспоминал Бурлюк. — В тот же вечер я зашел к доктору Кульбину и в последний момент всунул „Смехачей“ — в печать в „Студию Импрессионистов“ (сборник)».

По сути, Хлебников стал тем «ферментом», тем недостающим звеном, которое позволило объединиться группе новаторов. Все «будетляне» гармонично дополняли друг друга — наверное, в этом был залог успеха.

Весна 1910 года была счастливой. «Мы трое на Каменноостровском проспекте. Мы купили тюльпаны с длинными стеблями — я, Хлебников, брат Владимир, Каменский вставили цветы в петлицы наших сюртуков — „марш весенний будетлян“… Мы Будетляне… Лицо его сияет… Он полон будущим. Хлебников стал членом нашей семьи», — писал Бурлюк.

Летом того же года Хлебников впервые гостит у Бурлюков в Чернянке, имении графа Мордвинова в Херсонской губернии, которым тогда управлял отец Бурлюка, Давид Федорович. В одно время с ним там жили Михаил Ларионов и Аристарх Лентулов.

Михаил Ларионов провел в Чернянке и Херсоне июнь и июль. В Чернянке он написал не только упоминаемые позже Бурлюком «Случку», «Стог», «Шиповник», «Окно с букетом» и «Дождь», но и своеобразный «иконостас» будетлян, будущих «гилейцев» — портреты Велимира Хлебникова, Антона Безваля, Давида и Владимира Бурлюков. Написал портрет Хлебникова и сам Бурлюк. С портретом этим произошла неприятная история. Вот как он вспоминал об этом:

«В мае — июне 1910 года в Чернянке и в городе Херсоне, где мы имели квартиру, гостил и работал М. Ф. Ларионов, друживший с братом Володей. Я только что закончил портрет маслом с Хлебникова. Портрет был сырой. Хлебников настоял, что он повезет портрет в Астрахань своим родителям, будет держать в руках, в Херсоне его запакует в бумагу. Подали коляску; франт Ларионов со своими чемоданами занял все места в экипаже, Хлебников, держа свое эффиджи, пристроился сбоку; Ларионов, боясь за свой костюм, рассвирепел, вырвал холст из рук поэта и швырнул картину лицом вниз в абрикосовую пыль тавридской земли… Практичный, ловкий в жизни, оборотистый Ларионов терпеть не мог Хлебникова как соседа в жизни. Он возмущал его неприспособленностью».

Случай этот настолько поразил Бурлюка, что он упоминает его в своих воспоминаниях неоднократно.

И еще одна интересная деталь, описанная Давидом Давидовичем:

«После закрытия успешной выставки мы снова увезли Витю Хлебникова в Таврию к себе. Жизнь в Чернянке нравилась В. В. Хлебникову. Там была большая семейная библиотека, основание которой положили еще родители… Хлебников был пожирателем книг. У него была „дурная привычка“ — прочитанные страницы — вырывать. Экономка дома рассказывала — когда Хлебников был оставлен с ней на 2 месяца в доме в Чернянке — мы уехали в Питер, матушка с детьми в Херсон, из нас шестерых, еще сестры Надежда и Марьянна — учились в гимназии. Экономка видела в окно Хлебникова со свечой, глубоко за полночь блуждающего по аллеям парка с книжкой в руках. Свечу он держал перед собой. Прочитав страницу, он вырывал ее и бросал на дорожку. — Странно и необычно было видеть такого чтеца, — говорила экономка. Я спросил Витю: „Зачем рвешь книги?“ — Раз она прочитана — мне более не нужна. Обещал — книг не рвать…».

<…>

«Живя летние месяцы в 1910, 11 и 12 годах в деревне, в Таврии и затем в столицах вблизи нас — пользуясь там нашей поддержкой, как член семьи: Маяковский, Каменский, часто Бен Лившиц, — Хлебников продолжал учиться в университете в Питере. Родители его давали деньги на ученье там. Живя с Бурлюками, он мог благополучно справляться со своим „бюджетом“. Меня восхищала тихая святость этого монаха литературы. Этот мозг книги, атом живой слова чудесного, носителем которого был Хлебников. <…> На каникулы Хлебников был с нами в Чернянке (Гилее, как мы ее звали), все его рукописи хранились там, он имел свою комнату. В 1910 и 11 годах я, имея в своем распоряжении рукописи Хлебникова — хаос, лабиринт строчек, так как автор пытался иногда всю большую поэму всадить в один лист, — я переписал многие рукописи, оставляя в стороне прозу, требующую при печати много места и расходов, подготовил их к печати и вскоре издал „Творения“ Хлебникова в 2-х томах».

Публикации Бурлюка стали спасением для рукописей Велимира Хлебникова — в противном случае они почти наверняка были бы утеряны. Собственно, как ни старался Бурлюк, потери случались многократно. Вот что, например, произошло с рукописями, хранившимися в Чернянке:

«В 1912 году я уехал с родителями за границу; через 3 месяца, вернувшись, нашел в Чернянке Хлебникова в его комнате — но его рукописей в моем шкафу не оказалось. — Витя, где манускрипты? — Я… я… отправил их в Казань… Я собирался сам туда ехать. Но вот, видишь, не поехал — денег нет. — Где квитанция? — Потерял… не могу отыскать ее… И вот все рукописи поэта до лета 1912 года пропали, кроме тех, что я (Бурлюк) ранее успел переписать и издать».

И далее: «Хлебников настолько был не приспособлен к жизни, ее практическим проблемам, что без заботы о нем со стороны Маруси моей, наших родителей (до 1913 г.) он попадал в условия нищеты, лишений. Хлебников жил в миру воображения, фантазий, вымыслов. Примеры — в Москве утром у стенда лихорадочно смотрит новый выпуск журнала, газеты.

— Что ты ищешь там, Витя? — Свое новое стихотворение. — Ты посылал им рукопись? — Нет! Я… я забыл… послать».

Добрая половина прижизненных изданий Хлебникова была опубликована при участии Давида Бурлюка; имена Бурлюка и Хлебникова встречаются рядом в сборниках «Студия импрессионистов», «Садок судей», «Пощечина общественному вкусу», «Садок судей II», «Требник троих», «Ряв!», «Дохлая луна». «Молоко кобылиц», «Рыкающий Парнас», «Первый журнал русских футуристов», «Стрелец», «Четыре птицы».

Давид Давидович не уставал напоминать о том, что Хлебников, как и Маяковский, сносно существовали какое-то время именно благодаря его денежной поддержке. Забавно — в своем письме тамбовскому коллекционеру, своему «духовному сыну» Николаю Алексеевичу Никифорову (11 июня 1958 года), Бурлюк опровергает ставшие уже классикой слова Маяковского из автобиографии «Я сам» о том, что Бурлюк ему «выдавал ежедневно 50 копеек, чтобы писать не голодая». Вот что пишет Бурлюк: «Маяковский — его 50 коп. — совсем не так. Он писал честно, он писал в спешке, юно в 1920 г. (через 2 года, после разлуки с ним) и, конечно, лаконично… В жизни это было, давал никогда не меньше 1 руб. Ему один, и Хлебникову один. Когда после ужина у Марии Ник. в Романовке в 11 час. ночи они уходили домой, чтобы утром у него было на расход — папиросы, трам., завтрак».

Пишет Бурлюк и о том, что с его отъездом из России о Хлебникове некому стало позаботиться. Первое время ему помогал Каменский, изредка Маяковский, затем Дмитрий Петровский, остальные же пользовались его славой и именем: «С отъездом Бурлюка из России — Хлебников был оставлен на голодную смерть». Вот еще несколько фрагментов из воспоминаний Бурлюка об этом: «В Москве 1911 г. осенью я живу в Офицерском переулке. Весной — Романовка (1912 г.) — Marussia и я. В ее чудесных воспоминаниях „Романовка“ — описана правдиво и трогательно ее забота о Хлебникове и Маяковском. Весна 1913 г. С этого времени я регулярно начал зарабатывать деньги лекциями и продажей книг, которые издавал с 1912 г.; с заработков этих поддерживали и Хлебникова, и Маяковского. Летом 1912 года… Хлебников живет в Чернянке. В 1913 больной отец теряет службу в Чернянке и Хлебников уже не живет там. В 1914 г. переезжаем в Михалево под Москвой. Хлебников весь сентябрь 1914 года живет со мной и Марусей в Михалево, в нашем имении около станции Пушкино, где соседями были фабрикант Арманд (друг В. И. Ленина) и имение Горки… Хлебников снова живет в Михалеве, около Маруси в 1915 году в мае и июне».

Давид Бурлюк так высоко ценил хлебниковский гений, что в ноябре 1913 года даже прочел в Тенишевском училище в Петербурге и в Политехническом музее в Москве лекции «Пушкин и Хлебников», в которых называл Пушкина «мозолью русской литературы» и призывал забыть его, так как он «тормозит развитие общественной души», и преклониться перед новыми поэтами, называя Хлебникова «новым богом и новым кумиром».

Уехав в 1922 году в Америку после двух лет жизни в Японии, Бурлюк не перестает писать о своем друге и соратнике:

«Хлебников был выше своей эпохи, перерастает ее <…>. Я пишу сидя на берегу „Пелгам“ — залива, около Нью-Йорка. Золотое солнце склонилось к закату и бросило свой искрящийся хвост на воды, где шевелятся неуловимые волны.

Таким солнцем в нашей жизни явился Хлебников.

Он отразился в своей эпохе, озаряя ее ярким светом своего гения.

Давид Бурлюк — первый издатель и покровитель футуризма».

В 1929 году Бурлюк пересылает фрагменты из своих воспоминаний советскому литературоведу Арсению Георгиевичу Островскому в надежде на то, что тому удастся их опубликовать. Случилось это только в 1994 году — в той самой книге «Фрагменты из воспоминаний футуриста». Вот что пишет там Бурлюк о Хлебникове:

«Виктор Владимирович будет исследован до конца. О нем только начинают писать, а далее будут писать ниагарно. Я о Хлебникове написал паром дыхания своего в воздухе, на барабанных перепонках десятков тысяч слушателей на лекциях своих, в 33 городах России целые устные томы. Я проповедовал В. В. Хлебникова. Первым напечатал его в книгах».

Свои воспоминания о Хлебникове оставила и Мария Никифоровна, Маруся Бурлюк. Часть из них опубликована в журнале Color and Rhyme. Приведу эти фрагменты полностью, поскольку в них немало интересных деталей и характеристик «Председателя Земного шара».

В дневнике за 27 ноября 1936 года Маруся записывает:

«В 1910 год ранней весной Хлебников живет в Чернянке, болеет расстройством желудка, ходит босой, семейство Бурлюков находилось в это время в Херсоне. Николай сдавал выпускные экзамены гимназии, а о Хлебникове заботилась экономка.

Хлебников (для малых умов) казался скромным и как бы живущим в уединении. На лекциях держался с гордо поднятой головой, и то, о чем говорил, было им продумано и рассказано с точным указанием дат.

Но Хлебников обладал исключительно тонким голосом, а слушатели „нового“ были крепкие „хлебные“ ребята и к искусству не имевшие ни терпения, ни любви, и доклады Хлебникова вызывали у них сытый довольный хохот и стук башмаков. Тогда и сказал свою великую фразу Маяковский:

„Только мертвыми гениями восхищаются мещане!..“

И чтобы утишить начинающийся скандал, с председательского места вставал Бурлюк и шел спиной к шумящей толпе, а лицом к Хлебникову, который был в недоумении от маломыслия слушателей и почти шептал слова, нервно сминая бумажку, на которой во все стороны мчались буквы и фразы им надуманных и прочувствованных идей.

Бурлюк брал эту бумажку из рук обиженного, подобно дитяти, поэта-гения, и ясным громким голосом читал написанное, а Хлебников опять уже забывал не нужную ему толпу и внимательно слушал, записывая новые выводы на клочке бумажки, достав ее из глубокого кармана старого сюртука.

Карандаши, если обламывались, Хлебников их обкусывал и для черноты слюнил их, из больших превращались в крохотные.

Хлебников матерьяльно жил тяжело, и это было заметно по его бледному лицу, помятому, с отцовского плеча сюртуку, по узким штанам (которые не были в моде), по отсутствию чистого белья, носовых платков, по его зябкости, по его медленно жующему рту (где мало было крепких зубов).

Когда приходил к нам в Москве в „Романовку“ Хлебников, я не спрашивала, а подавала ему какую-либо пищу.

— Ты его, Мусинька, корми и не забывай дать сухие носки, — говорил, уходя на „рисование“, Бурлюк. Я знала его братское отношение к Хлебникову.

Хлебников был молчалив… я не говорила с ним… мне надо было изучать Шопена за 3-4 часа свободного времени от общества. Хлебников чуть покашливал и медленно курил папиросу за папиросой, первую зажегши о свечу рояля.

Хлебникову старались во всем практическом помогать.

Приходя к нам, он не спрашивал, „дома ли Бурлюк“. Хлебников был членом нашего семейства и оставался с нами до поздней ночи. Его суждения об искусстве и философии слушались внимательно, и он для нас был гений — центр нового движения».

И вот еще: «Хлебников зиму 1912 года <…> ежевечерне навещал нас в „Романовке“; обычно занимал место в кресле, около пианино; музыка ему не мешала; ясновидец творил, шевеля губами, нашептывал свои стихи».

28 мая 1936 года Маруся Бурлюк записала в своем дневнике:

«Хлебников любил народные гулянья, бывал и в театре. Пьесы иностранных авторов казались ему „не русскими“. Зритель (масса) слишком переживал трагедию виденного, актеры были частью его собственного не решенного ни в какую сторону страдания.

Находясь в партере, Хлебников точно сидел в гостиной одного из его богатых знакомых (Брюсова), и перед глазами к дополнению обыденной действительности были отдернуты занавески какой-то „все равно“ жизни.

Не интересуясь ни автором, ни названием пьесы <…> Хлебников не дорожил знакомством влиятельных <…> он скорее не понимал этого значения…

И если „пьеса: наскучила ему, он уходил из темного зала <…> в переднюю, чтобы надеть себе пальто с подкладкой, оборванной в рукавах, нахлобучить на темя котиковую шапку — выше и белее оттеняла лоб с двумя прямыми морщинами, делившими лицо его на непохожие половины“.

Для Хлебникова не было избранного общества эстетов <…> был только народ <…> слушавший его новую форму стиха <…> чистую от примеси иностранных слов — которых не применял в своей поэзии.

Богатства родной ему речи не нуждались в помощи „сленга“ чужого».

5 октября 1936 года Маруся записала в своем дневнике:

«28 июня 1922 года умер Хлебников. Мы жили тогда в Японии на берегу Великого океана (ст. Юи), и Бурлюком были написаны десятки прекрасных вещей в темно-синем-коричневом тоне. <…> Хлебников умер в Новогородской глуши 28 июня 1922 года от голода и тяжкой болезни. Читаю написанное о нем и Маяковском <…> все это кажется ничтожным <…> точно потеряны какие-то главные куски от вазы из жизни и не соткать, не суметь их выявить, теперь такими как были в живых, очень учтивых, любящих, каждый по-своему (ревниво) Бурлюка…

Написать так: об их улыбке, их смехе, топаньи ног <…> чтобы слушатели обернулись на шорох скребущейся мыши в комнате, затененной железом абажура электрической лампы».

Отношения Хлебникова и Бурлюка сложно назвать ровными; в них было все — от восхищения до ссор. Но восхищения и благодарности было все же гораздо больше. Хлебников предлагал «украсить Анды <...> головой Бурлюка» — и протестовал против издания Бурлюком второго тома своих сочинений. Называл Бурлюка «неукротимым отрицателем», но… Бурлюк сомневался в искренности его оценок.

«Витя высоко ставил мое творчество всяческое, но надо указать, что кроме себя и своих великих словесных видений он ничего не замечал. От великого Виктора Хлебникова никто из его друзей ничего и не требовал, ибо он и о себе позаботиться ни на йоту не мог!..» — писал Давид Давидович.

Однако — удивительное дело — летом 1920 года, когда Бурлюк давно уже жил во Владивостоке и собирался в Японию, живший тогда в Харькове Хлебников пишет:

«Существуют ли правила дружбы? Я, Маяковский, Каменский, Бурлюк, может быть, не были друзьями в нежном смысле. Но судьба сплела из этих имен один веник».

Осенью 1921-го, когда до смерти поэта осталось меньше года, из-под пера Хлебникова выходит стихотворение «Бурлюк»:

С широкою кистью в руке ты бегал рысью

И кумачовой рубахой

Улицы Мюнхена долго смущал,

Краснощеким пугая лицом.

Краски учитель

Прозвал тебя

«Буйной кобылой

С черноземов России».

Ты хохотал,

И твой трясся живот от радости буйной

Черноземов могучих России.

Могучим «хо-хо-хо!»

<…>

Ты, жирный великан, твой хохот прозвучал по всей России,

И стебель днепровского устья, им ты зажат был в кулаке,

Борец за право народа в искусстве титанов,

Душе России дал морские берега.

Странная ломка миров живописных

Была предтечею свободы, освобожденьем от цепей.

Так ты шагало, искусство,

К песни молчания великой.

И ты шагал шагами силача…

Бурлюк ответил Хлебникову позже — в Color and Rhyme за 1961—1962 гг. опубликовано его стихотворение «Хлебникову» с эпиграфом «Этих стихов, Витя, ты никогда не прочтешь!»:

Он тонул в истоках века,

Чтоб затем звучать в веках,

Русской речи мудрый лекарь

Ныне он — лишь легкий прах.

Но его стихи бессмертны

И в окраинах земель

Русской речи где инертность

Хлебников — бездонья цель!