«Кто ты, Райнер? Германец? Австриец? <…> Где ты родился? Как попал в Прагу?» — спрашивает Марина Цветаева. В Прагу Райнер Мария Рильке не попал — он родился в этом городе полтора века назад, 4 декабря 1875 года. Чехия и ее метрополия остались в его поэзии пространством детства и юности, не всегда веселым, но тем, где обитали Лары, которым поэт приносил в дар первые стихи.

Я в старом доме; за окном

лежит кольцом широким Прага;

и сумерки походкой мага

обходят улицы кругом.

 

Темней. Но там, из-за угла

зеленой плесенью сверкая,

собор святого Николая

возносит к небу купола.

 

Дрожат огни. Туманна синь.

Все смолкло в городской истоме.

Мне кажется, что в старом доме

незримый шепчет мне: «Аминь».

«В старом доме», пер. А. Биска

 

«Ощущаю присутствие этого города как нечто непостижимое»

Франц Кафка и Райнер Мария Рильке — два главных немецкоязычных писателя, появившихся на свет в Праге с разницей в восемь лет. Но если Кафка прожил в этом городе всю жизнь, то Рильке рано покинул дом на Влтаве.

Позже Райнер Мария не любил возвращаться на родину, в город, к которому у него было более сложное отношение, чем у лирического героя его ранней поэзии.

В ноябре 1907 года в письме к жене Кларе Рильке писал: «…смогу ли я когда-нибудь оказаться в этом городе и увидеть его, увидеть и выразить как реальность посреди реальности? <…> Был ребенок, в котором этот город жил, в котором он отражался, как в огромном фантастическом зеркале, и противопоставлялся его сердцу как судьба. <…> Мне грустно видеть, что углы, окна и входы, площади и гребни соборных крыш так обветшали, стали меньше, чем были тогда, уменьшились в размерах и пришли в полную негодность. Однако даже в их новом виде я не в состоянии с ними справиться. <…> Их тяжесть превратилась в противоположность, но они оставались тяжелыми. Сегодня, как никогда, я ощущаю присутствие этого города как нечто непостижимое и сбивающее с толку».

Но именно Прага становится героиней раннего поэтического сборника Рильке «Жертвы ларам» («Larenopfer»).

Гребни зданий стародавних,

благовесту и конца нет.

Глубь дворов. Лишь иногда в них

синь одним глазком заглянет.

 

Купидоны в каждой нише

притомились, но смеются.

Вкруг узорных ваз на крыше

вязи роз резные льются.

 

Дверца в паутине сонной.

Солнце пробует украдкой

стих под каменной Мадонной

перевесть с латыни краткой.

«На Малой Стране», пер. С. Петрова

Малу Страну сменяют Градчаны, собор святого Вита, Лорета, Смихов.

По монастырским коридорам блики

меж вычурных мелькают арабесок,

из глубины давно поблекших фресок

таинственно глядят святые лики.

 

Там, за отсвечивающим стеклом,

мадонна восковая в углубленьи,

дарительница тысяч исцелений,

сидит в одеждах, тканных серебром.

 

И паутинки легкие блестят,

слетая в монастырский двор Лоретто,

и пред картиной в стиле Тинторетто

притихшие влюбленные стоят.

пер. Т. Сильман

 

Рильке называл себя пражанином, а национальность была для него маргинальной категорией, считает переводчик, профессор германистики Карлова университета Милан Тврдик.

«Да, я почти ваш соотечественник, но, простите, не хочу вас обидеть, — я не очень горжусь своим австрийским происхождением. Я происхожу из славянской семьи, и мои политические взгляды размыты. Я пражанин, но в моих жилах течет русская кровь, и это всего лишь случайность, что мой родной язык — немецкий», — сообщает Рильке в интервью венгерской писательнице Жофии Денеш, напечатанном в июле 1914 года в журнале Világ.

Свод — как в каменном браслете —

над стеной навис, мерцая;

потемневшая святая

чуть заметна в тусклом свете.

 

С потолка округлой кладки

шар серебряный все время

светит ангелу на темя

светом масляной лампадки.

 

А в углу, где, как дерюжка,

позолота дышит пылью,

жмется, чуждый изобилью,

грязный мальчик-побирушка.

 

Нет в нем, как мы ни привносим,

благодати и намека...

Робко тянет, без упрека,

руку с еле слышным: «Prosím!»

«В соборе», пер. И. Клеймана

 

В «городе трех народов»

Рене Карл Вильгельм Иоганн Йозеф Мария Рильке родился в Новом Городе Праги, на улице Jindřišská, в семье железнодорожного чиновника Йозефа Рильке и Софии («Фии»), урожденной Энце, дочери зажиточного пражского фабриканта.

Холодным декабрьским днем младенца крестили в соседнем костеле свв. Генриха и Кунгуты, и сегодня стоящем на этой улице, по которой, позвякивая, бегут трамваи.

Позже Райнер будет упрекать мать за то, что до пятилетнего возраста она одевала его как девочку, не в силах смириться со смертью первенца — дочери, прожившей всего неделю. Сына она называла «Рене» — «Возрожденный». На ранних фотографиях Райнер предстает с длинными волосами и в платьях с оборками. Когда мальчику было девять лет, родители разъехались, хотя официально брак не был расторгнут.

В шесть лет Райнер Мария пошел в католическую начальную школу пиаристов. «Когда Рильке рос, Прага уже была не чешско-немецким городом, а чешским городом с небольшим немецким меньшинством. Однако все еще существовали традиционные немецкие учебные заведения, такие как пиаристская начальная школа и Староместская гимназия с немецким языком обучения, которые посещали именно потому, что на этом языке говорили многие чехи, — напоминает Милан Тврдик. — Он, безусловно, впитал в себя чешское окружение, включая язык, это было для него своего рода питательной средой, чем-то, что расширяет кругозор. Ни национальность, ни социальный класс не имели для него решающего значения. Иногда мы читаем, что Рильке — это „каринтийская знать“. Куда там! Отец был из крестьянской семьи, жившей в Мимони (городке в сегодняшнем Либерецком крае), в которой было пятеро сыновей. Все хотели пойти по военной стезе, но никому это не удалось. Только Ярослав стал известным юристом».

Долгое время считалось, что Рильке знал чешский язык поверхностно, поскольку семья была немецкоговорящей, там чтили немецкую культуру — еще в детстве мать заставляла Райнера заучивать наизусть баллады Шиллера. Фия Рильке обучала сына французскому, чтобы в случае, если собеседник не владеет немецким, он переходил на этот язык. В школе факультативные уроки чешского Райнер не посещал.

Однако в военных училищах в Санкт-Пельтене и в Границе-на-Мораве, где позже учился Рильке, чешский язык был обязательным предметом, и в аттестате он получил по нему высший балл. Известно, что начинающий поэт выписывал Moderní revue — журнал на чешском языке.

Он тесно общался с чешским поэтом Юлиусом Зейером, племянница которого стала первой любовью Рильке. В «Жертвах ларам» одно из стихотворений автор посвятил Юлиусу Зейеру, а два текста связаны с другим чешским поэтом — Ярославом Врхлицким.

Итальянский богемист Анджело Мария Рипеллино так описывает пражскую среду того времени: «Колдовское очарование Праги во многом проистекало из того, что она была городом трех народов (нем. Dreivölker-stadt): чешского, немецкого и еврейского. Переплетение и трение этих трех культур придавали богемской столице особый характер, удивительное изобилие возможностей и стимулов. В начале ХХ века тут проживали 414 899 чехов (92,3 %) и 33 776 немцев (7,5 %), из которых 25 000 — еврейского происхождения. У немецкоязычного меньшинства имелись два роскошных театра, большой концертный зал, университет и Политехническая школа, пять гимназий, четыре высших реальных училища (нем. Oberrealschulen), две газеты и еще ряд разных обществ и учреждений. <…> Несмотря на взаимные разногласия и перепалки, между разными слоями общества существовало взаимопроникновение. К вящему неудовольствию блюстителей чистоты языка, чешский язык кишел немецкими идиомами. Поэт Франтишек Геллнер метко охарактеризовал эту ситуацию: „часто хороший германизм оказывается куда более чешским, чем древнее чешское выражение“. А пражский немецкий (Prager Deutsch), papierenes Buchdeutsch (нем. „сухой книжный язык“), в свою очередь, изобиловал „богемизмами“. <…> Этот лингвистический Вавилон, это сочетание несовместимых элементов в рамках Габсбургской империи — огромного этнического плавильного котла, оттачивало умы и весьма активно стимулировало фантазию и творчество».

 

«В уме начинают звучать давно позабытые строки»

Мальчика, которого тянуло к поэзии и рисованию, отправили в военную академию в Санкт-Пельтене, в Нижней Австрии, готовя его к офицерской карьере. Но военная муштра вызывала у Рильке отвращение.

В Праге юноша начал изучать литературу, историю искусства и философию в Немецком университете, перешел на юридический факультет, но с сентября 1896 года продолжил обучение уже в Мюнхенском университете Людвига-Максимилиана.

Конечно, сложно сказать, не забыл ли Райнер Мария Рильке чешский язык после того, как в 1896 году навсегда покинул Прагу, но чешская культурная среда следила за творчеством пражанина. Поэзией Рильке восхищались Франтишек Галас и Владимир Голан.

Некоторые рассказы Рильке публиковались в журналах, таких как Moderní revue. «Сонеты к Орфею» и «Дуинские элегии» переводились на чешский девять или десять раз. При этом, хотя «Истории о Господе Боге» вышли уже в 1913 году, вплоть до 1990-х прозаические произведения Рильке на чешском почти не появлялись.

Отдельной главой в чешской культуре стало эссе знаменитого чешского литературоведа Вацлава Черны «Р. М. Рильке и Прага, Чехия, чехи», опубликованное в 1969 году.

Вацлав Черны пишет, что Рильке «вынес суждение о чехах, составил определенное представление об их судьбе, их миссии и назначении на Земле». Черны полагает, что это суждение предопределено Прагой, в которой Рильке вырос и жил.

Черны цитирует посвященное Яну Гусу стихотворение Рильке Superavit («Он побеждает» — лат.), которое определяет как «концепцию чешской судьбы, сути чешского народа и чешской миссии».

Тех, кто тверд в великом деле,

след не обратится в дым;

как в Констанце ни радели,

встал из огненной купели

дух высокий невредим.

 

Через все века и сроки

реформатор Гус встает,

и ему поклон глубокий,

хоть страшны огня уроки,

по сей день творит народ.

 

Одолев суда препоны,

сердцем истину обрел,

правотою окрыленный;

и его — костром зажженный —

вечен славы ореол.

пер. И. Клеймана

«Центральное выражение чешского прошлого Рильке видит в чешской Реформации Гуса, — пишет Черны. — Нравственное значение Гуса он находит в его непоколебимой и мученической верности своим убеждением и в верности духовному наследию Гуса, в чем видит причины трагических страданий народа. Надежда относится к будущему. Рильке верит в чешское будущее — при условии, что чешский народ сохранит свою изначальную верность [убеждениям]».

Эссе Вацлав Черны завершает утверждением, что Рильке видит эту верность не в определенной идеологической и моральной программе, а, скорее, в верности самим себе, национальной сути. Он находит у Рильке концепцию, отвечающую общей идеологической платформе немцев и чехов Богемии, считая, что Рильке осуществляет «реабилитацию чешского прошлого и прежде всего его великих моральных традиций, особенно гуситских».

На страницах «Жертв Ларам» Рильке вспоминает о Пражской дефенестрации, пишет о Тридцатилетней войне, прокатившейся железным катком по Богемии первой половины XVII века.

Мир во тьме зловещей страшен —

вот деревни и горят!

Мрачен, сер он — пусть стократ

будет в кровь окрашен!

 

Эй, мужик, пора молиться!

Жить охота? — Будешь наш!

Скот и бабу нам отдашь —

Бог велел делиться.

 

К черту плуг — пали из пушки;

все у нас приходит в срок!

Завербованным — глоток,

пей из полной кружки!

пер. И. Клеймана

 

«Вечный искатель убежища»

«Жертвы Ларам» оказались прощанием с родиной на пороге будущей жизни, которая станет чередой путешествий по странам Европы и Российской империи. В Чехию Рильке приезжал всего несколько раз.

В 1906 году в Медоне под Парижем он познакомился с молодой баронессой Сидонией Надгерной, хозяйкой замка Врхотовы Яновице. Рильке в то время работал секретарем Огюста Родена, а Сидония, оказавшись с матерью в Париже, посетила мастерскую скульптора. После их отъезда Рильке написал Сидонии письмо, с которого началась их долгая переписка, продолжавшаяся до самой смерти Райнера Марии в 1926 году. В 1907 году Рильке побывал в замке Врхотовы Яновице, где подружился с братом Сидонии Йоханнесом, с которым позже тоже начал переписываться. В письме к жене Рильке отмечает контраст между странной и мрачной Прагой и приветливыми пейзажами Яновиц, которые напомнили ему народную песню.

Томим бесконечной истомой

богемский народный мотив.

Мечтанья немые пленив,

лелеет он грустью знакомой.

 

Дитя его тихо поет,

трудясь над картофельной нивой,

и ночью он песнью тоскливой

во сне моем снова встает.

 

И если брожу, одинокий,

вдали, на чужбине — опять

в уме начинают звучать

давно позабытые строки.

«Народный мотив», пер. Л. Дейча

Публицист Андрей Бажант называет Рильке «вечным искателем убежища». «Можно сказать, что свои отношения с родиной Рильке строил, рассматривая как родной дом всю Европу. „Дом“ — это то, что он постоянно искал. Он подразумевал под этим не место своего рождения или место, где он жил в данный момент, а место, которое полностью гармонировало бы с его внутренним состоянием, то есть место, идеальное для жизни и творчества. Такие места, как ему казалось, он часто находил, но за этим логически следовало разочарование, бегство и продолжение поисков. В этих поисках он менял страны, города и тех, кто его принимал, в разных местах пытался задержаться на какое-то время, творить и, если место казалось идеальным, там обосноваться. Вышесказанное отчасти объясняет, наряду с мрачными воспоминаниями о его пражском детстве, почему, несмотря на свою необычную чувствительность и опыт, Рильке не проявляет особых признаков сентиментальности или тоски по определенному месту или отношениям. Идеальное место всегда было впереди, если его там в данный момент не было».

 

***

Литература:

Bažant A. Věčný hledač útočišť. Literární noviny, 21. 5. 2007.

Černý V. Studie ze starší světové literatury. Mladá fronta, 1969.

Demetz P. René: Pražská léta Rainera Marii Rilka. 1. vyd. Praha: Aula, 1998.